Что такое чтение? В чем его суть? И как цифровые технологии меняют наши представления о нем?

Без чтения и грамотности современное общество не могло бы существовать. Наша правовая система, демократия, образование, наука — без печатного слова все эти достижения были бы немыслимы. Но чем детальнее мы пытаемся рассмотреть этот сложный феномен, тем неуловимее он оказывается.

«Человек читающий» — попытка описать актуальные изменения в самом процессе чтения. Авторы рассказывают историю происхождения литературы, исследуют современные читательские стратегии и демонстрируют влияние вдумчивого чтения на формирование критического мышления, столь необходимого для жизни в современном обществе.

Книга подготовлена при поддержке Нидерландского литературного фонда.

С разрешения издательства Ивана Лимбаха мы публикуем ознакомительный фрагмент:

Глава 5

ОТ КНИЖНОЙ КУЛЬТУРЫ К КУЛЬТУРЕ ЭКРАННОЙ

Так давайте же закроем все школы... Для большинства людей было бы настоящим благом, если бы они не умели ни читать, ни писать¹.

Д. Х. Лоуренс

Неужели вы «…› не видите, что это мы, мы умираем, что у нас под землей в полном смысле слова живет только Машина? Мы создали ее для того, чтобы она нам служила, но мы уже не в силах заставить ее служить нам. Она лишила нас способности осязать вещи и ощущать пространство, она притупила все наши чувства, свела любовь к половому акту, парализовала нашу плоть и нашу волю, а теперь принуждает нас боготворить ее. Машина совершенствуется, но не в том направлении, в каком нам нужно. Машина движется вперед, но не к нашей цели. Мы только кровяные шарики в ее кровеносной системе, и, если бы она могла функционировать без нас, она давно предоставила бы нам умереть².

Э. М. Фостер

Всеобщая грамотность в Северо-Западной Европе была достигнута не так уж давно — более века назад, около 1900 года. Процесс, длившийся тысячелетия, ускорился во второй половине девятнадцатого столетия до такой степени, что читать и писать научилось почти все население. При этом чтение было не просто необходимым условием существования — оно благоприятствовало саморазвитию, эмансипации, повышению социального статуса и приносило удовольствие.

В XIX веке книги и печатные издания превратились в главное средство массовой коммуникации. Читатели пользовались разветвленной инфраструктурой издательств, библиотек и книжных магазинов, способствовавших продвижению роли книги в обществе.

К концу столетия число книжных магазинов побило все рекорды, равно как и бюджетный сегмент книжного рынка в виде табачных лавок и киосков. Городские улицы изобиловали ларьками с невообразимо широким ассортиментом газет, иллюстрированных журналов и дешевых серийных изданий. Открывались читальные залы и библиотеки, как правило организованные в соответствии с социальным положением и религиозными убеждениями посетителей. Приблизительно в 1900 году получила развитие идея публичной библиотеки. Наряду с церквями, кафе, клубами, книжными магазинами или парками, библиотеки предлагали людям «третье место»³: возможность почитать, отдохнуть или набраться знаний в тишине и спокойствии, вдали от домашней суеты. Общественная жизнь пестрела рекламой, афишами, прейскурантами, расписаниями, объявлениями, счетами и бланками. Иными словами, жизнедеятельность общества попала в полную зависимость от типографий. Все — богатые и бедные — тем или иным образом принимали участие в чтении. В большинстве случаев просто-напросто не существовало никакой альтернативы: радио и телевидение еще не изобрели, а кино только-только зарождалось — преимущественно как ярмарочное развлечение⁴.

Заманчиво было бы экстраполировать процветающую в девятнадцатом столетии книжную культуру на сегодняшний день, когда затрачиваемое на чтение время, по всей вероятности, увеличилось во много раз. Сегодня мы проводим свой день за экраном, а следовательно, за чтением: на веб-форумах, всевозможных авторских платформах, в социальных сетях, электронной почте и тому подобном. Преемственность, казалось бы, налицо. Но не стоит обольщаться несметным количеством слов, ежедневно нами проглатываемым. Скорее всего (точных данных нет), оно действительно превышает объем чтения более чем вековой давности. Вот только читаем мы, увы, не книги, и в этом заключается принципиальное отличие.

В начале прошлого века чтение несло в себе обещание, поскольку открывало доступ к новым знаниям, помогало совершенствовать разум и нравственный облик человека. Подобный энтузиазм, само собой, имел отношение прежде всего к чтению книг, но в некоторой степени и к печатной продукции в целом. Ныне же чтение утратило лоск девятнадцатого столетия. Чтение по-прежнему насущно — возможно, насущнее, чем когда-либо, но больше не связано с грандиозными ожиданиями, превратившись скорее в вынужденную необходимость. В Главе 6 «Кризис чтения» мы увидим, как резко упала эффективность чтения, не говоря уже об интересе и желании читать.

Как это произошло? Почему чтение потеряло былое значение? Окунувшись с головой в цифровой формат, мы забросили книги. Их статус в современном обществе заметно понизился. Проще всего обвинить в этом цифровые медиа с их соблазнами: социальными сетями, веб-серфингом и играми. Однако дело обстоит несколько сложнее.

Проблемы начались задолго до появления компьютеров и интернета, и речь шла не только о борьбе за время. Взять хотя бы амбивалентное отношение к ценности чтения. Оно вне времени, однако именно в период, когда чтение и грамотность достигли своего апогея, сомнения в их пользе возобладали. Кино, радио и телевидение также способствовали оттеснению книги на второй план. На фоне богатства новых выразительных средств (изображения и звука) текст как таковой поблек. Все эти факторы привели к тому, что положение книги в обществе ХХ века заметно пошатнулось. Культуру чтения нынешнего, XXI века едва ли еще можно назвать книжной культурой.

СТАТУС ЧТЕНИЯ ОСПАРИВАЕТСЯ

Моральная паника

В зените книжной и читательской культуры преобладало мнение, что чтение и грамотность вносят благотворный вклад в общество. Проводились реформы образования, охват грамотностью населения неуемно расширялся, а такие инициативы по одухотворению народа, как Общество всеобщей пользы⁵, усиленно разжигали страсть к чтению. Деятельность по продвижению чтения была направлена в первую очередь на рабочих и женщин. И все-таки было бы наивно представлять себе взлет чтения как результат длительного и неизбежного триумфального шествия.

Отнюдь не все расценивали повсеместный рост грамотности как благо. Многие взирали на неуклонное увеличение печатной продукции в нижнем сегменте рынка с тревогой. В таком классовом государстве, коим в ту пору были Нидерланды, идея массового общества звучала довольно угрожающе. Ведь пролетариат в этой высокоурбанизированной стране представлял собой весьма многочисленный социальный слой. А что, если он вдруг начнет свободно мыслить? Какие бы благородные цели ни ставились образованием, чтение было, по сути, троянским конем. Кое-кто втайне считал чтение бесполезным или даже угрожающим общественному порядку занятием. Неискушенный читатель, листая все подряд без разбора, мог набраться вредных идей. Широкое участие в социальной, культурной и особенно политической жизни простого народа мыслилось если не нежелательным, то как минимум чреватым опасностями. Такие интеллектуалы, как Ницше или Флобер в XIX веке, Д. Г. Лоуренс и Олдос Хаксли в ХХ, сразу подвергли сомнению последствия массовой грамотности⁶. Общество должно было защитить себя от неопытного читателя, а не-опытного читателя — от самого себя⁷.

Подобный скептицизм в отношении полезности и необходимости массового чтения кульминировал в модернизме. «К ХХ веку чтение было возведено в ранг искусства, доступного лишь интеллектуалам»⁸.

В Нидерландах моральная паника по поводу предполагаемого отсутствия интеллектуального багажа у нового читателя усугублялась глубоким мировоззренческим расколом (нид. Verzuiling⁹). Подобно демократам и республиканцам в современной Америке, люди разных вероисповеданий почти не общались друг с другом. Блюстители нравственности не только следили за чистотой нравов. Они чувствовали себя обязанными оберегать своих единоверцев от всякого рода инакомыслия. Когда в 1937 году «Индекс запрещенных книг» (лат. Index Librorum Prohibitorum) оказался под угрозой упразднения (последнее издание списка вышло в 1948 году), Ассоциацией римско-католических публичных читальных залов и книжных магазинов совместно с Римско-католической ассоциацией книготорговцев и издателей им. Св. Иоанна была основана Информационная служба по вопросам чтения (ИСВЧ), призванная оценивать моральную составляющую книг для католиков¹⁰.

Кроме того, в такой религиозно расслоенной стране, как Нидерланды, пришлось преодолевать серьезное сопротивление в отношении публичных библиотек. Обсуждение задач библиотек и характера их книжных коллекций вызывало ожесточенные споры. Поэтому нейтральный статус публичных библиотек как мест встреч представлялся еще более важным, чем в других странах. Значение борьбы публичных библиотек с религиозным рас-слоением для либерализации чтения трудно переоценить.

Крушение иллюзий

После Первой мировой войны ко всем сомнениям и высокомерию прибавилось разочарование¹¹. Разве бесчеловечность этой войны не продемонстрировала, что образование и чтение отнюдь не возвышают человека? Зачем вообще тогда читать?
Скептики убедились в своей правоте. Такие интеллектуалы, как Герберт Уэллс (1866-1946) и пацифист Поль Отле, с наследием которого мы познакомимся ниже, утверждали, что вспять время не повернуть и остается лишь двигаться вперед. Моральная деградация времен Первой мировой войны как раз таки обусловила необходимость в более широком и глубоком доступе к знаниям. Борьба между этими двумя точками зрения характеризует двойственное отношение к грамотности, сохранившееся, во всяком случае, до конца Второй мировой войны.

Возникло и еще одно разочарование. Увеличивающийся в размерах и значимости параллельный бумажный мир вызывал у многих ощущение дискомфорта. Чрезвычайную актуальность приобрел вопрос о том, как этот бумажный мир соотносится с миром «реальным», изучаемым наукой. Сколько простых обывателей обладали временем и знаниями, чтобы в соответствии с идеалами Просвещения заниматься исследованием окружающего мира и с помощью собственных наблюдений пытаться понять, как он устроен? По мере усложнения и специализации науки эта задача оказалась почти невыполнима. В итоге человек в большей степени стал зависеть от текстовых знаний в печатной форме.

Животные воспринимают окружающий мир посредством органов чувств, действуя по подсказке инстинкта, а «человек — это животное, висящее на сотканной им самим паутине смыслов»¹². Вот какой диагноз поставил человеку в 1940-х годах Эрист Кассирер (1874-1945):

Человек не может избавиться от своего приобретения. Он может лишь принять условия собственной жизни. Человек живет отныне не только в физическом, но и в символическом универсуме. Язык, миф, искусство, религия — части этого универсума, те разные нити, из которых сплетается символическая сеть, сложная ткань человеческого опыта. Весь человеческий прогресс в мышлении и опыте утончает и одновременно укрепляет эту сеть. Человек уже не противостоит реальности непосредственно, он не сталкивается с ней лицом к лицу. Физическая реальность как бы отдаляется по мере того, как растет символическая активность человека. Вместо того чтобы обратиться к самим вещам, человек постоянно обращен на самого себя. Он настолько погружен в лингвистические формы, художественные образы, мифические символы или религиозные ритуалы, что не может ничего видеть и знать без вмешательства этого искусственного посредника¹³ (Кассирер Э. Опыт о человеке: Введение в философию человеческой культуры).

Растущая тревога по поводу взаимодействия расширяющейся символической вселенной, построенной человеком из непрочных языковых структур, и реального мира привела к возникновению философии языка и языковой критики, представленных такими мыслителями, как Ч. С. Пирс (1839-1914) и Фриц Маутнер (1849-1923).

ТРАГЕДИЯ ЦЫГАНСКОЙ ПОЭТЕССЫ ПАПУШИ

То, что умение писать и читать отнюдь не всегда приносит счастье, доказывает жизнь первой цыганской женщины-поэтессы, польской цыганки Брониславы Вайс (1908-1987) по прозвищу Папуша (куколка). Будущая поэтесса была одной из немногих цыганских женщин, самостоятельно овладевших чтением и письмом. Она никогда не ходила в школу. Папуша вспоминала об этом в более поздние годы своей жизни:

Очень хотелось научиться чтению, но родители не заботились о моем образовании. Отчим был пьяницей, играл в карты, а мать не имела понятия, что такое наука и стоит ли учить ребенка. ‹…› Я просила детей, которые ходили в школу, показать мне какие-нибудь буквы. Так все и началось. Потом я что-то крала и приносила им, чтобы они меня учили. Недалеко от нас жила еврейка-торговка. Я ловила кур и отдавала ей, а она взамен учила меня читать. А потом я прочитала много газет и много книг. Читала я хорошо, но писала — ужасно, потому как мало писала, а читала много¹⁴.

В возрасте 16 лет Брониславу выдали замуж за брата ее отчима — мужчину на 25 лет старше, арфиста Дионисия Вайса. Они кочевали по Польше, зарабатывая на жизнь музыкой. После Второй мировой войны Папуша подружилась с польским писателем и поэтом Ежи Фицовским (1924-2006), который в 1949 году, скрываясь от преследований, присоединился к их табору. Папуша называла Ежи Пшалоро братишкой. Очарованный цыганской культурой, он выучил их язык и обычаи, а позже написал о них книгу. Ежи отметил поэтические качества песен, которые пела Папуша, импровизируя у костра, и настоял на том, чтобы она их записала. Затем перевел ее тексты на польский и опубликовал в виде сборника под названием «Песни Папуши».

Цыгане с подозрением относились к грамотности Па-пуши. В польско-цыганской общине строго-настрого воспрещалось рассказывать чужакам о традициях народа рома, обрядах, табу и языке. После выхода книги с текстами Папуши, в которую Фицовский, помимо всего прочего, включил глоссарий, раскрывающий «секрет» языка, чаша терпения цыган переполнилась. Папушу навсегда изгнали из табора. Последующие тридцать лет она прожила с мужем вдали от родных и больше не писала стихи, зарабатывая на жизнь гаданием. Перед смертью она говорила, вздыхая: «Глупая, если бы я не научилась читать и писать, возможно, была бы счастливее».

1. Пер. В. Чухно и В. Звиняцковского. ↩︎
2. Пер. Е. Пригожина. ↩︎
3. Ольденбург Р. «Третье место» — кафе, кофейни, книжные магазины, бары, салоны красоты и другие места «тусовок» как фундамент сообщества. «Третье место» после дома — «места первого» и работы — «места второго». ↩︎
4. См.: Weel V. Onbehagen in de schriftcultuur. ↩︎
5. Общество всеобщей пользы (нидер. De Maatschappij tot Nut van 't Algemeen) — национальный союз, основанный в Нидерландах в 1784 г. и стремившийся к индивидуальному и общественному развитию с максимально глубоким культурным содержанием. ↩︎
6. См.: Carey J. The Intellectuals and the Masses. ↩︎
7. См.: Furedi F. Power of Reading. ↩︎
8. См.: Furedi F. Bookish Fools. ↩︎
9. Разделение нидерландского общества на группы в соответствии с общественно-политическими и религиозными взглядами (с 1880 по 1960 год). ↩︎
10. См.: Voorst S. Van censuur naar gedeelde verantwoordelijkheid. ↩︎
11. См.: Carey J. The Intellectuals and the Masses. ↩︎
12. См.: Гирц К. Интерпретация культур. ↩︎
13. Пер. А. Н. Муравьева. ↩︎
14. См. подробнее: https://culture.pl/en/artist/papusza ↩︎