Вчера завершился наш Зимний книжный фестиваль 2025, в рамках которого была презентована новая книга «Я последняя пятилетка. Новое искусство Казани». Издание подготовлено по итогам одноименной выставки, прошедшей в Арт галерее Ельцин Центра (Екатеринбург, 9 августа — 26 октября 2025 года). На выставке были представлены работы последних лет художников-резидентов Центра современной культуры «Смена», одним из главных направлений которого является системное развитие казанской художественной сцены.
Ниже — предисловие художественного критика и редактора-составителя текста Сергея Гуськова:
Прыжок между платформами
Художественных критиков часто обвиняют в преувеличили свежее течение, то рассмотрели тенденцию, которая меняет правила игры. Это наш хлеб. Но так уж выходит, что даже местами приукрашивая — или, вернее, выдавая слишком большой кредит доверия некой идее, авторам или процессу, — критики по сути подстегивают и формируют реальность. И то, что казалось всего лишь недостижимой мечтой до написания какого-нибудь эссе, после его публикации начинает стремительно воплощаться в жизнь. В настоящем тексте я, конечно, рассчитываю на действенность такого квантового эффекта. Но и без меня уже многое сделано.
Мое знакомство с казанской художественной сценой шло в режиме включенного наблюдения. Важными вехами этого взаимодействия стали две масштабные выставки в Центре современной культуры «Смена»: Terminal B (декабрь 2022–февраль 2023, под кураторством группы Plague) и «Забирай меня скорей» (февраль–май 2025, кураторы — Артур Голяков и Кирилл Маевский). К обеим я написал тексты, внимательно следил как за подготовительным процессом, так и за дальнейшей судьбой проектов. Они были устроены как ситуации – замкнутые хронотопы, внутри которых по строго заданным правилам внедрялись работы художников. Сюжет Terminal B крутился вокруг темы лиминальных пространств — «не-мест», если воспользоваться понятием французского антрополога Марка Оже, типа аэропортов, железнодорожных вокзалов или локаций в компьютерных играх, которые загадочным образом опустели, а бродящий по ним POV-персонаж обнаруживает следы недавней жизнедеятельности, гадает, что же там
произошло, и оттого пребывает в постоянном беспокойстве. Выставка «Забирай меня скорей», наоборот, требовала людского присутствия, даже известной тесноты, а ее основными характеристиками стали легкость и пестрота, ведь структурной моделью ей служил торгово-развлекательный комплекс, наполненный разнообразными точками привлечения внимания и траты денег.
Благодаря этим выставкам можно зафиксировать кардинальные изменения, произошедшие с казанской сценой. Из двух с половиной десятков участников проекта Terminal B большинство составляли авторы из других городов России и зарубежья, местные же хоть и не растворились полностью в этой массе, но словно подстраивались под среднюю температуру по палате. Проект стал одним из завершающих аккордов мощной волны искусства, формировавшегося в течение предшествующих семи лет на сайтах- агрегаторах, типа TZVETNIK или O Fluxo. Художники еще худо-бедно общались на интернационально понятном языке, а их работы имели однородные черты. Однако спустя всего два года ситуация выглядела совершенно иной: «Забирай меня скорей» объединил исключительно казанцев, которые, несмотря на рамочный нарратив и цельное оформление выставки, создали несводимые к общему знаменателю семь групп объектов. При этом, в отличие от дисперсной логики сборки, свойственной представленным на агрегаторах проектам, где все предметы зачастую разделены большими объемами «воздуха» и самодостаточны, — теперь одни работы как будто перетекали в другие и все же парадоксальным образом не сливались воедино.
Можно ли дать такому искусству, сущность которого лучше всего передает метафора лоскутного одеяла, какое-то определение сверх столь многозначительного образа? Споры о сегодняшнем состоянии художественного процесса проходят довольно вяло, без шумных баталий, однако все же некоторые подвижки в понимании наблюдаются. Начать, впрочем, стоит от противного — от чего новейшее искусство успело уйти. Конвенциональное contemporary art, с его опорой на постконцептуальную традицию, четко прописанным авторством и универсалистским посылом, умерло в середине 2010-х, и если где-то по этим лекалам нечто по старинке делается, воспринимается такое творчество как скелет мамонта в палеонтологическом музее. Как было сказано выше, наследовавшая проекту «современного искусства» эпоха агрегаторов тоже завершилась: стратегия трансграничной онлайн-дистрибуции дает сбои, так как не существует больше единого интернета, а оставшиеся и даже вновь появляющиеся сайты или каналы, где публикуется документация выставок, все сильнее мельчают, постепенно замыкаются в информационных и социальных нишах, щелях и норах. Кроме того, нет теперь и адресата агрегаторов — общающегося на одном языке арт-сообщества. Что касается платформенного искусства, о котором иногда говорят (как недавно, например, художник Павел Польщиков), оно представляет собой скорее несбыточную мечту — неслучившееся развитие логики более не релевантных, вчерашних реалий.
Итак, наступил новый период, названия которому еще не придумали. Какие же у описанного выше многоголосья родовые черты, главные мотивы, типические пластические решения и внутренние закономерности? Во-первых, — и это, наверное, самое важное, — новейшее искусство привязано к относительно небольшим, но крепко сбитым, глубоко интегрированным средам. Они могут по обстоятельствам превращаться в работающие как слаженные механизмы коллективы, оставаться отчасти разряженными и пульсирующими содружествами единомышленников или деградировать до уровня непримиримой секты. Во всех трех случаях участники этих групп понимают друг друга с полуслова. Иногда они могут размещать посольства — в виде тех же выставок — на чужой территории, но это каждый раз сильно ограниченное во времени внедрение. Во-вторых, никаких особых табу или, наоборот, преференций по тематической, образной или медиальной стороне дела у этих сообществ нет. Формально и содержательно они готовы работать с чем угодно и как угодно. Именно поэтому, кстати, вдруг воскресли самые забытые техники и материалы. В-третьих, тирании радикальной новизны, безраздельно правившей в искусстве вплоть до агрегаторов, сейчас противопоставлено обращение к прошлому, причем двоякое — к классике и архаике. И в этом плане обычно выбирается либо одно, либо другое, но бывают и причудливые соединения первого и второго. Если с классикой работают те, кто рассматривают доставшееся культурное наследие как переосмысляемый, конструктивный канон, то архаизирующий подход завязан на квазирелигиозном следовании выбранной стратегии из прошлого, будь то очередной виток догматического следования модернистским идеалам, попытки сакрализации художественных практик и даже подражания «современному искусству», которое довольно быстро превратилось в ту еще токсичную древность. В-четвертых, коллективный характер авторства в сегодняшнем искусстве устроен так, что, поскольку конкретные имена художников перестают играть центральную роль в маркировании работ, на первый план выходят объекты, темы, приемы и материалы. Теперь именно они воспринимаются как настоящие создатели произведений, а человек, их собирающий для той или иной выставки, выступает как своеобразный инструмент – необходимый, но скорее вспомогательный. Насколько такое умаление людской исключительности истинно или это лишь временное искажение картины мира, еще предстоит выяснить.
У Казани богатая история с точки зрения истории искусства — в частности, мощная школа эпохи русского авангарда в начале ХХ века (от мастерской Николая Фешина до АРХУМАСа) и серьезная научно-фундированная работа Булата Галеева и КБ «Прометей» уже во второй половине прошлого столетия. При этом создается впечатление, что все эти яркие вспышки друг с другом связаны довольно условно, не составляют традиции в строгом смысле слова, более-менее стройной последовательности. Каждый раз художники, теоретики и антрепренеры от культуры вынуждены начинать все как будто бы заново, обустраивать поле и формировать среду словно в чистом поле, лишь постфактум обнаруживая в прошлом близкие формы и идеи. Исключением не стала и нынешняя волна казанского искусства. Но именно такое, немного варварское отношение — ворвались и действуем! — позволило нынешней сцене стать более независимой, не соотносить каждый шаг с традицией на первых этапах, не ограничивать себя локальностью, осознать, что канон может строиться по более широкому географическому принципу, а уже потом, твердо став на ноги, обратиться наконец к своему наследию.
За последние годы Казань превратилась в одну из ведущих лабораторий новейшего искусства на карте России. Речь не только о целенаправленной подвижнической деятельности ЦСК «Смена» по развитию культурной ситуации или смелых экспериментах группы Plague, которая половиной состава прописалась в столице Татарстана, но об общем бурлении, которое происходит не исключительно в этом городе, но выплескивается вовне — в Екатеринбург, Москву, Нижний Новгород, Пермь, Самару и далее. Речь не только о появлении новых имен, продюссировании сложно составных и одновременно нескучных выставок, но особой атмосфере, которая способствует интенсивной худобой атмосфере, которая способствует интенсивной художественной работе. Казанская сцена не породила единого коллектива, но также не ушла в сектантство: сообщество удерживается в состоянии вольной ассоциации с несколькими площадками, парой десятков активных художников и относительно компактной, но преданной аудиторией, образовавшейся вокруг них.
В Казани метафора лоскутного одеяла проявилась по полной программе, и в этом смысле локальная ситуация в лучшую сторону отличается от прочих арт-сцен в России. Здесь художники абсолютно непохожи друг на друга, и при этом их объекты легко включаются в общие истории, будь то местная выставка или какая-то выездная история. Пространственные инсталляции Саши Шардак, картины на пластике Нурии Нургалиевой, вышитые сюжеты Зухры Салаховой, пенополистироловые пиццы и графика на картоне Артура Голякова, объекты и фотографии Зули Алиевой, комиксовые этюды Тимофея Зверко, геометрическая абстракция Екатерины Конюховой, постмедиальные опыты Эллины Геннадьевны, — хотя, на первый взгляд, у всех перечисленных сложно найти точки схождения, из этого разнообразия складываются удивительно органичные групповые проекты. Достаточно вспомнить «Кажется, будет выставка в Казани» в ЦСК «Смена» (январь–февраль 2022, куратор Алексей Масляев) и «Улица с односторонним движением» в галерее «Триумф» (июль–август 2023, кураторы Марина Бобылева и Кирилл Маевский) — обе эти выставки путешествовали, изменялись и развивались.
Конечно, внутри казанской сцены имеются свои кружки по интересам, силовые линии и фигуры влияния, а также конфликты, как без них. Но они не разрывают ее на части, а, напротив, сохраняют постоянное динамичное неравновесие. Среда сама себе не дает застояться и заглохнуть. И хотя до конца не ясно, куда же приведет художников Казани судьба и собственная воля, можно со всей уверенностью сказать, что в ближайшие годы она будет расти и развиваться.
