Кросс-жанровый дебют о бабушках и внучках, московских окраинах, детективах 90-х, забвении и скорби, возвращающей память. Молодая писательница, похоронив бабушку, обнаруживает, как мало письменных свидетельств остается о жизни женщин. Ключом к их общему стертому опыту становятся постсоветские женские и детские детективы. За дело берется альтер-эго героини Дора Помидорова — бывшая сыщица, которой судьба подкидывает новое расследование. Чтобы узнать правду, героиням предстоит столкнуться с историей Ореховской ОПГ, зависимостью, пропавшей иконой «Всех скорбящих Радость» и одной амбициозной литературной агенткой.
Переключаясь между рамками автофикшна, эссеистики, «иронического» и детского детектива, авторка размышляет о скорби, мемориальной и похоронной культуре, замолчанном женском опыте и исследует феномен жанровой литературы, одновременно создавая и комментарий к ней, и ее отражение — памятник горячо любимым бабушкой книгам в мягких обложках.
С разрешения издательства «Папье-маше» и книжного магазина «Пархоменко» публикуем ознакомительный фрагмент из книги:
ЧАСТЬ I
ИСЧЕЗАЮЩАЯ БАБУШКА
Почему-то останавливаюсь у массивного камня из белого мрамора. Время и ветер сделали свое дело, но слова петербургский купец, имя и день смерти еще различимы. Ниже есть еще одна надпись, поменьше: и его жена.
За следующие пару часов я обхожу кладбище дважды. Согреться, пописать и зарядить телефон иду в монастырскую трапезную, где за варениками с картошкой и груздями подбиваю списки.
На мужских надгробиях
† князь, потомственный почетный гражданин, тайный советник, действующий статский советник, генеральный консул в Бейруте, министр путей сообщения, сенатор, первый мэр, последний морской министр императорской России;
† электротехник, заслуженный строитель, инженер-технолог, в 1898-1910 гг. управляющий Санкт-Петербургскими водопроводами, начальник Обуховского сталелитейного завода, зам. начальника погран[…];
† начальник управления казачьих войск, подпоручик лейб-гвардии Егерского полка, фортификатор, генерал-лейтенант, генерал-майор, генерал от артиллерии, вице-адмирал, летчик, летчик-штурмовик, подполковник, полковник, гвардии полковник, кавалер ордена Александра Невского, военный летчик Красной Армии, герой Советского Союза, герой Российской Федерации;
† поэт, художник, химик, архитектор, академик, профессор, заслуженный профессор, заслуженный ординарный профессор, заслуженный деятель науки и техники, доктор ботаники, юрист, врач;
† раб хора, диакон, протоиерей, архимандрит, митрополит, молитвенник-чудотворец, ректор духовной семинарии.
Многие из титулов повторяются, и я абсолютно точно не записала их все. Я петляю между могил и лазаю по кустам, но следующий список получается короче и состоит только из единичных упоминаний.
На женских надгробиях
† девица, отроковица, подруга, мать, мама, ангел-хранитель семьи, баронесса, герцогиня, жена статского советника, жена. коллежского советника, жена генерал-майора, жена генерал-лейк-тенанта, жена протоиерея, купеческая жена, вдова инженера. вдова академика, вдова полковника, прямой потомок Александра Пушкина, житель блокады, гвардии старшина медицинской службы, монахиня, настоятельница Иоанновского монастыря, раба божья, поэтесса, незабвенный друг.
Мне хочется сказать, что я отнеслась к делу недобросовестно. Срезала угол там, пропустила дорожку здесь. Но если вы сами когда-нибудь отправитесь на Никольское кладбище с бумагой и ручкой, то, я боюсь, это всё, что вам удастся узнать о его мертвых женщинах.
Могильная плита бабушки —восемь килограммов черного карельского камня с гравировкой на полированной стороне. Не красивая, но и не уродливая, обычная, забрала на такси из агентства «памятники-недорого.рф». В офисе на пластиковом подоконнике разложены кованые образцы крестов и квадратики мрамора. Пока ждала распечатки договора, увидела, что агентка пользуется моим любимым бальзамом «Чистая линия», и облизала губы. На прощание она сказала быть осторожной с углами, материал плотный, но хрупкий.
На следующий день могильщик клал табличку на цемент, пока я выбирала листья из гравия вокруг могилы. О владельцах соседнего забитого склепа он ничего не знал, но рассказал про захоронения моряков с Цусимы и привидение пьяного кладбищенского сторожа. Ночью приснилось, что я говорю с бабушкой по телефону перед долгой дорогой. Ее тела во сне не было, только голос. Она пыталась ободрить меня и сказала: не выдумывай пустоту. Возможно, она хотела сказать не выдумывать на ровном месте, но оговорилась.
От вареников на языке остается привкус жареного лука и укропа. Меня подташнивает от того, что я ем так близко к ее могиле, даже если в земле не тело, а прах. Я стряхиваю пластиковую миску с подноса в мусорный бак вместе со смятой салфеткой. По коду из чека захожу в туалет прополоскать рот, но чувство вины не смывается: мы оставляем тарелки чистыми в память о том, что одна из нас пережила блокаду. В желудке бурчит смесь сладкого черного чая, картофельного пюре, стыда и удовлетворения от выполненных похоронных дел.
Отныне бабушка лежит запечатанная в урне с голубой эмалью, похожей на кафель, которым облицовывают дорогие ванные, рядом с братьями и родителями, а случайные прохожие могут прочитать ее имя и годы жизни.
На месте ее внутренней жизни — пустота.
***
Следующие пару дней я слоняюсь по городу и рассматриваю мемориальные таблички, посвященные мужчинам. В квартире уехавших родственников, где я останавливаюсь, есть телевизор. За едой я щелкаю пультом, а потом до двух часов ночи смотрю канал «Культура», где показывают сериал про Шарля Де Голля. В его версии Вторая мировая война — это время, когда женщины плывут на кораблях и смотрят в зеркала, пока мужчины сидят с дымящимися сигаретами в обитых деревом кабинетах.
Залы Русского музея полны героических полуобнаженных смертей. Пропустить «Последний день Помпеи» сложно: в длину пять с половиной меня, в высоту —три. На бархатном диван-чике две женщины слушают аудиогид. Одна кивает и говорит другой: как квартира наша. С неба падает черная пыль, горизонт окрашен пламенем подступающей магмы. Я сочувствую младенцу на груди мертвой матери, обезумевшему коню, несущему хозяина рабу, но не могу эмоционально подключиться к ним. Мое внимание приковывает фигура на ступенях храма, который вот-вот рухнет. Эта женщина единственная смотрит прямо на меня. Ее взгляд ничего не выражает.
***
За обедом я роняю слезы в миску мисо-супа, кап-кап. На каждый съеденный кусочек гриба завязываю по смерти вокруг меня за последний год.
В сентябре дедушка В. умер от осложнений ковида. Под видеозаписью вечера памяти из музея во «ВКонтакте» — множество поддерживающих комментариев.
В октябре дедушка П. выбрал эвтаназию. Университет, в котором он преподавал, устроил прижизненную конференцию в его честь.
В январе дедушка Н. умер от сердечного приступа. Н. рассказывала, что на его похоронах играл военный оркестр и стреляли в воздух холостыми.
В январе дедушка Н. умер от сердечного приступа. Н. рассказывала, что на его похоронах играл военный оркестр и стреляли в воздух холостыми.
Когда умирает бабушка, звонить почти некому. Мы садимся в машину и едем под Подольск, где час ждем своей очереди на пыльной парковке. Наконец женщина в костюме, которую я тут же возненавидела, провожает нас в большой темный зал человек на пятьдесят. Вместе с бабушкой в зале нас пятеро, когда игрушечный гроб увозят за шторку под Бетховена. Всё длится около десяти минут, как и похороны в Петербурге несколько месяцев спустя.
Сходив за лопатой, могильщик роет небольшую ямку сбоку от бетонной плиты семейного захоронения. Земля вокруг слегка проваливается под ногами, советует не отходить в сторону. Под нами, говорит он, небольшая комната. Я представляю, как там сидят прабабушка и прадедушка, два дяди и бабушка и пьют чай с конфетами. Могильщик осторожно расширяет ямку, прячет в нее урну и забрасывает землей, на этом все и заканчивается.
