23 октября в 19:00 в «Смене» состоится лекция по одноименной книге кандидата политических наук Андрея Щербака «Вирусы, вулканы и вода. Как природа меняет общество?». Событие пройдет в рамках издательской недели Европейского Университета в Санкт-Петербурге. Подробности и бесплатная регистрация — по ссылке.

Книжная новинка посвящена обзору и анализу влияния несоциальных факторов — таких как география, климат, патогенная нагрузка, стихийные бедствия, особенности питания — на процесс модернизации. Особое внимание уделено вкладу этих причин в начало модернизации Северо-Западной Европы в раннее Новое время. Книга содержит как описание множества фактов, которые указывают на значимую роль природных причин модернизации, так и знакомит читателей с наиболее важными научными дискуссиями по проблемам развития человеческих сообществ. Важное место занимает обсуждение междисциплинарного синтеза социальных и естественных наук.

Фрагмент опубликован с разрешения издательства Европейского Университета в Санкт-Петербурге:

Случай России

В контексте данного исследования пример России довольно интересен, так как это тот случай, когда преимущество страны заключается в ее отсталости. Расовая теория в России была исторически слаба и непопулярна [Могильнер 2008]. Как дисциплина физическая антропология появилась и довольно бурно развивалась, однако в ней доминировала либеральная, московская школа физической антропологии, которая избегала построения строгих биологических границ между этническими группами и тем более построения расовых и этнических иерархий. Лидер этого направления, профессор МГУ, президент Императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии (ИОЛЕАЭ) Дмитрий Анучин, активно защищал и продвигал данный подход: «раса», «расовый тип» воспринимались как некие средние величины, провозглашалось преобладание расово смешанных обществ. Научными ориентирами московской либеральной школы были научный позитивизм, стремление описать человеческое разнообразие Российской империи языком строгой науки, без навешивания ярлыков «отсталости» или «превосходства». Немаловажно, что именно ИОЛЕАЭ также возглавляло широкое, массовое антропологическое движение в стране — антропологов-добровольцев, которые по собственной инициативе проводили антропометрические исследования (часто это были врачи со всей России). При этом либеральная школа имперского разнообразия в то же время стояла на страже своих принципов: сотрудничавшим с ИОЛЕАЭ антропологам приходилось принимать идеи смешанности «расовых типов», отсутствия иерархий между ними; попытки биологизации всячески пресекались [Там же]. Хотя на окраинах империи — географических и дисциплинарных — были попытки конструировать русскую «расу-нацию», развивать социальную (в том числе криминальную, военную) антропологию, они не могли ослабить доминирующей позиции либерального подхода [Там же]. В целом отечественная биологическая мысль до революции скорее отторгала наиболее радикальные идеи в духе социал-дарвинизма [Тодес, 2000]. До Первой мировой войны физическая антропология так и не перешла от «либеральной фазы» к «биологической», после Октябрьской революции и Гражданской войны физическая антропология не смогла доказать свою необходимость новой власти в том прежнем виде.

Несмотря на пафос создания «нового человека», большевики проявляли довольно мало интереса к концепции расы и евгенике. Хотя в 1920-е годы евгеника имела некоторую популярность в СССР, значительного влияния ни на научное сообщество¹, ни на проводимую в стране политику она не оказывала. В 1920 году академиком Николаем Кольцовым в Москве было образовано Русское евгеническое общество при Институте экспериментальной биологии, далее был учрежден и филиал на Украине. Членом общества был нарком здравоохранения Николай Семашко, поддерживающий идеи социальной гигиены [Krementsov 2010, р. 417]. В 1921 году в Петрограде было основано Бюро по евгенике под руководством Юрия Филипченко. Издавалось два профессиональных журнала: «Русский евгенический журнал» и «Известия Бюро по евгенике». Однако нельзя сказать, что члены общества могли развить такую же бурную активность, что и их коллеги в Западной Европе. Члены обществ проводили исследования и выступали по вопросам социальной гигиены, защиты материнства, абортов, контрацепции, демографии и контроля населения [Ibid., р. 425]. В 1926 году их инициативы о запрете браков до 18 лет, браков между близкими родственниками и браков для умственно больных людей получили поддержку государства и были включены в Гражданский кодекс СССР [Ibid., р. 419]. При этом советские евгеники не были сторонниками активного вмешательства государства в репродуктивное поведение граждан и не поддерживали какие-либо программы по стерилизации «неправильных» элементов [Bashford, Levine 2010, p. 9]; они считали, что человеческая природа может быть улучшена вследствие изменений социальной среды, образования и профилактики [Krementsov 2010, р. 414-415]. Справедливости ради надо отметить, что большевикам для их планов преобразования общества и не нужны были столь «тонкие» инструменты, как стерилизация: для целей ликвидации кулачества как класса «кулаков» было решено не стерилизовать, а уничтожить с помощью репрессий. В итоге советские евгеники не смогли противостоять критике в слабой приверженности марксизму, и евгенические общества в 1929 году были закрыты.

Расовая теория и евгеника почти не оставили следа в российской и советской общественной мысли; «отсталая» в этом смысле Россия в какой-то степени получила преимущество отсутствия связи с этими псевдонаучными подходами.

***

Подробное изучение расовой теории и сопровождающих ее дисциплин позволяет более четко понять достоинства основных положений модернизации: универсализм развития и отказ от биологизации социальных наук. На мой взгляд, именно универсализм является ключевым элементом этой объяснительной модели. Любые попытки оправдать эксклюзивность шансов на развитие, в том числе в виде концепций «особого пути», так или иначе отсылают к мрачному наследию расовой теории. Любое общество имеет шанс на успешное развитие; другое дело, что не все общества по ряду причин могут полноценно воспользоваться этим шансом.

Другой важный элемент модернизации, обсуждавшийся в настоящей главе, — отказ от сотрудничества с естественными науками, который можно объяснить разгромом и дискредитацией расовой теории. Дальнейшая биологизация естественных наук воспринималась как угроза обществу и престижу самих общественных наук.
Тем не менее в последние годы ситуация меняется. Довольно много исследователей начинают включать при анализе социального развития обществ разнообразные «естественные» факторы: географию [Даймонд 2010], климат [Van de Vliert 2013], гены [Cook 2014a; Fowler, Baker, Dawes 2008; Chiao, Blizinsky 2010], вирусы и эпидемии [Murray, Schaller 2010]. На данный момент это очень постепенный и осторожный процесс, с примерами откатов² и публичных конфликтов. Кроме того, над социальными учеными довлеет комплекс неполноценности перед более «точными» естественными науками. Несмотря на проявляемую осторожность, явными и неявными способами последние проникают в социальные науки. Например, Аджемоглу и Робинсон, критикуя географический детерминизм Джареда Даймонда, сами используют аналогии из генетики, чтобы объяснить «мутации» институтов [Аджемоглу, Робинсон 2015]: «институциональный дрейф» является прямым аналогом «генетического дрейфа». Джоэль Мокир, анализируя причины инноваций, заимствует аналогию из теории эволюции, уподобляя развитие инноваций эволюции видов [Мокир 2014]. Однако радикальные попытки связать концепции расы и институтов встречают резкую критику³. Николас Уэйд в своей книге «Неудобное наследство: Гены, расы и история человечества» [Уэйд 2018] заявил, что, во-первых, расы как биологические общности существуют, а во-вторых, исходы в развитии могут иметь расовую основу. Согласно его точке зрения, развитие стран сильно зависит от институтов, которые он понимает как воплощения социального поведения, имеющего в том числе генетическую основу. Таким образом, появилась логическая цепочка рассуждений «гены — расы — социальное поведение — институты — разные исходы в развитии». Уэйд всячески подчеркивал, что отказывается от любого намека на иерархию рас, но избежать критики в расизме он не смог. Этот случай показателен, но, как писал израильский ученый Юваль Харари: «..как долго продержится осыпающаяся стена, которой мы отгородили департамент биологии от департамента законов и политических наук?» [Харари 2017, с. 288]. С определенной осторожностью процесс биологизации социальных наук будет продолжен, однако следует не забывать о мрачном наследии расовой теории. Эти соображения позволяют прояснить, почему многие современные ученые так критично воспринимают аргументы о влиянии «географических» или иных несоциальных факторов на развитие. Один раз подобный подход уже сильно себя дискредитировал; надежнее объяснять социальные изменения социальными же факторами. Стоит также помнить, что большинство ученых отказалось от концепта «биологической расы» не только по нормативным соображениям, но и по причине того, что различия между расами оказались гораздо менее существенными, чем это предполагалось ранее. Возможно, такая участь ждет и многие перегруженные концепты в социальных науках.

Привлечение естественных наук способно преодолеть трудности в ряде ключевых теорий общественных наук. Очевидный пример — дискуссия о «случайности» западной модернизации, в том числе о «случайном характере» первоначального выбора институтов. Предлагаемый в настоящей книге структурный подход, увязывающий вопросы развития с демографией, географией, экологией, частично генами и эпидемиями, продолжает традицию подобных исследований [Galor 2011; Welzel 2013; Welzel et al. 2025]. Оставаясь в рамках теории модернизации и соглашаясь с ее основным принципом универсальности, я допускаю, что некоторые вариации в развитии могут быть объяснены структурными факторами, которые имеют естественную природу. В общем виде эта модель выглядит так: географические и экологические условия определяют характер сельского хозяйства, который, в свою очередь, в традиционном аграрном обществе сильно влияет на демографические процессы, опосредованно влияющие на формирование институтов и экономический рост. Иными словами, человеческие популяции адаптируются к экологическим нишам, вырабатывают соответствующие методы и технологии ведения сельского хозяйства, которые в дальнейшем обуславливают демографические процессы и формирование институтов, определяющих направление развития. Важно отказываться от какого-либо детерминизма — хоть географического и биологического, хоть институционального, и признавать универсальность процесса модернизации. Как писал Джаред Даймонд, развитие напополам состоит из институтов и географии [Diamond 2012].

Отметим, что биологизация социальных наук происходит на фоне других процессов в академическом мире. Растущая символическая роль естественных наук, популярность «больших данных», распространение менеджериального подхода в управлении университетами с его ориентацией на «повышение эффективности» дают непомерно больше веса биологам, генетикам и медикам. Это облегчает их экспансию в социальные науки; биологизация происходит не только со стороны социальных наук, го и в обратном направлении⁴. Вопросы этики оказываются далеко не последними, и их придется принимать во внимание представителям всех наук, а память о наследии расовой теории должна служить серьезным напоминанием. Важным наблюдением также является факт, что в объяснении траекторий развития место биологии и генетики теперь занимает — пусть и в очень широком смысле — география.

Каким может быть пример современной теории, которая пытается объяснить модернизацию на основе синтеза социальных и несоциальных факторов? Как соединить географические факторы и социальные процессы в одной концепции? Примером такой теоретической рамки, внутри которой делаются попытки объяснить модернизацию европейских обществ с учетом геоклиматических факторов, является теория «прохладной воды» Кристиана Вельцеля, рассматриваемая в следующей главе.

1. Возможно, профессор Преображенский из повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» занимался евгеническими экспериментами, пытаясь усовершенствовать человеческую природу. ↩︎
2. После ряда публикаций в ведущих американских политологических журналах статей о влиянии генов на политическое поведение редакторы журналов перестали принимать такие статьи. ↩︎
3. Книга Николаса Уэйда [Уэйд 2018] вызвала громкий скандал: более 100 биологов и генетиков подписали письмо, в котором выражали несогласие с логикой и выводами автора. ↩︎
4. Так, американские ученые Далтон Конли и Джейсон Флетчер в книгe "The Genome Factor: What the Social Genomics Revolution Reveals about Ourselves, our History, and the Future" [Conley, Fletcher 2017] обсуждали влияние распространения результатов в области генетики на социальное поведение. Например, доступность анализа генома начинает влиять на брачное поведение, решение по рождению детей и даже на страхование.
   Эта информация обоюдоострая: еще в 2008 году в США был принят Genetic Information Nondiscrimination Act, призванный не допустить дискриминации по признаку особенностей генома. ↩︎