Ги Дебор, — автор важнейшей книги второй половины XX века «Общество спектакля» и выдающийся горький пьяница, — пишет в своей краткой автобиографии о юности, мировоззрении, о мире, который ушёл навсегда, о любимом алкоголе. Первый том «Панегирика» вышел в 1989 году, второй посмертно в 1997, третий и четвёртый не выйдут никогда, поскольку сожжены по завещанию Ги Дебора, покончившего с собой в 1994. На русском языке издаётся впервые.
С разрешения издательства книжного магазина «Циолковский» мы публикуем ознакомительный фрагмент из книги:
Беззаботное время закончилось, когда мне не было и двадцати лет, после чего у меня не оставалось другого выбора, кроме как следовать за своими необузданными страстями, хотя на этом пути меня поджидало множество преград. Поначалу я направился в ту манящую среду, где наиболее фанатичный нигилизм больше не желал знать и тем более продолжать ничего из традиционных представлений о жизни и искусстве. Там меня запросто сочли за своего. Это отрезало мне все пути отступления к нормальной жизни. Так я считал тогда, и последующие события это подтверждают.
Очевидно, я действительно менее расчётлив, чем остальные, поскольку этот поспешный выбор, который к столь многому меня обязывал, был результатом спонтанного решения, от которого я так и не отказался. Ретроспективно оценивая последствия, я так и не нашёл повода со жалеть об этом. Можно с полным основанием сказать, что в плане богатства или репутации терять мне было нечего; но в конечном итоге приобрести что-либо таким образом я тоже не мог.
Эти специалисты по разрушению, среди которых я оказался, были намного более тесно связаны со средой люмпенов, чем их предшественники из предыдущих двух-трёх поколений. А живя в таком окружении, сам начинаешь перенимать такой образ жизни. Безо всякого сомнения, это оставляет неизгладимый след. Более половины моих хороших знакомых того времени неоднократно оказывались в тюрьмах разных стран; многие из них, безусловно, по политическим мотивам, но ещё большее число — за правонарушения или уголовные преступления. Таким образом, я общался в основном с бунтарями и бедняками. Многие из моего тогдашнего окружения умерли молодыми, и не всегда из-за самоубийства, хотя и оно зачастую было причиной. По поводу насильственной смерти отмечу, что хотя я и не в силах привести полностью убедительного объяснения такой закономерности, но число моих друзей, погибших от пули, составляет необычайно высокий процент — и речь здесь, разумеется, идёт не о военных действиях.
Наши немногочисленные публичные акции, редкие и быстротечные в первые годы, были совершенно неприемлемыми для общества: сначала исключительно по форме, а позже, когда они стали обретать более глубокий смысл, к этому прибавилось и неприятие к содержанию. Публика и не должна была их принять. «Разрушение стало моей Беатриче», — писал Малларме, который сам для многих был проводником в довольно опасных изысканиях. Потому вполне закономерно, что тот, кто посвящает себя созданию подобных исторических проявлений и отказу от всех существующих профессий, должен уметь жить на подножном корме. Позже я остановлюсь на этом более подробно. Здесь же, ограничиваясь изложением предмета в самом общем виде, скажу, что я всегда стремился создать смутное впечатление, что обладаю великими интеллектуальными и даже художественными способностями, которых я лишаю свою эпоху, поскольку считаю её недостойной их. Всегда находились люди, сожалевшие о подобном отсутствии меня, и, как это ни парадоксально, помогавшие мне держаться в стороне. Этого удалось добиться только потому, что я никогда и нигде никого не искал. Моё окружение состояло только из пришедших по собственной воле и сумевших добиться того, чтобы их приняли. Интересно, осмелился ли ещё хоть кто-то в эту эпоху вести себя подобно мне? Необходимо также отметить, что одновременно с этим происходило ухудшение всех существовавших условий жизни, словно для оправдания моего исключительного безрассудства.
Я должен также признать: поскольку ничто не может оставаться совершенно неизменным с течением времени, спустя каких-то двадцать с лишним лет передовая часть специализированной публики, похоже, прекратила полностью отвергать ту мысль, что я могу быть наделён некоторыми подлинными талантами, которые были особенно заметны на фоне тотальной нищеты ложных открытий и их эпигонских повторений, почитавшихся достойными восхищения среди этой публики; и всё это — несмотря на то, что всякая практика применения моих талантов была посвящена исключительно пагубным целям. И тогда, разумеется, я отказался как-либо признавать существование тех людей, которые начали, скажем так, признавать что-либо из сделанного мною. В действительности они не были готовы принять всё, а я всегда прямо заявлял, что это должно быть или всё, или ничего, тем самым окончательно вынося себя за пределы их возможных уступок. Что касается общества, то мои вкусы и идеи не изменились: я остался столь же непримиримым противником и того, чем оно было, и того, чем оно намеревается стать.
Пятна леопарда остаются с ним до самой смерти, и я также никогда не ставил перед собой цели измениться в лучшую сторону, да и не считал себя к этому способным. Единственные доблести, на которые я действительно претендовал, заключались в том, чтобы полагать себя достойным совершить некие новые преступления, абсолютно неслыханные ранее, и не свернуть с пути после столь неудачного старта. В решающий момент беспорядков Фронды, Гонди, столь ярко доказавший свои способности в управлении делами человеческими — особенно в своей роли нарушителя общественного спокойствия, — c нескрываемой весёлостью сымпровизировал перед Парижским парламентом красивую цитату, приписываемую древнему автору, чьё имя все тщетно искали, но которая хорошо подошла бы для его собственного панегирика: «In difficillimis Reipublicae temporibus, urbem non deserui; in prosperis nihil de publico delibavi; in desperatis, nihil timui». Сам он перевёл её так: «В самые трудные для Республики времена я не покинул Город; во времена благоденствия ничего не требовал для себя, в годину отчаяния ничего не убоялся».
