В советской и российской музыке Юрий Чернавский был кем-то вроде Брайана Ино. Он играл в лучших джазовых оркестрах СССР, работал с популярными ВИА страны — «Красные маки», «Веселые ребята», придумал рок-группу «Динамик». Сочинял хиты и ставил звук советским поп-звездам: Алле Пугачёвой, Валерию Леонтьеву, Михаилу Боярскому и Владимиру Преснякову-младшему. Основал первую в стране продюсерскую компанию, запускал лейблы в Германии и продакшен-компании в Голливуде.
Он не оказывал продюсерские услуги, он втягивал артистов в свои авантюры. Для вечного мушкетера Михаила Боярского он придумал синтезаторное «Лунное кино». Фильмы Георгия Юнгвальд-Хилькевича «Выше радуги» и «Сезон чудес» Чернавский вытащил на принципиально новый уровень, благодаря экспериментам с джаз-роком и электрофанком. Совместный с Владимиром Матецким альбом «Банановые острова» стал самым смелым экспериментом в советской поп-музыке и разошелся миллионами копий благодаря подпольному магнитоиздату.
Мальчик Бананан, Лунный человек, Робинзон, Маргарита и их соседи по пестрому каталогу Чернавского обосновались на островах, омываемых малиновым сиропом, в удивительном мире композитора-визионера, который, по словам Аллы Пугачевой, всегда опережал свое время. В этой книге он рассказал о своем прошлом, таком же непредсказуемом, как вся его жизнь.
С разрешения издательства «Белое яблоко» мы публикуем ознакомительный фрагмент из книги:
МУЖИК И ГЕГЕЛЬ
Педагогическая практика после музучилища считалась обязательным ритуалом.
Советские жрецы обучения почему-то считали: если тебя учили — ты непременно обязан учить других. С четвёртого курса нас включали в этакий бесконечный и неоплачиваемый процесс обучения населения страны. Оплата за практику была меньше, чем стипендия, если ты не брал дополнительных нагрузок. Никто не интересовался, кого ты хочешь учить и где.
Комиссия, распределение — и ты уже учитель. Чему будешь учить? Наплевать!
Меня распределили в деревню Никифоровка — сорок минут езды на пригородном поезде. Директор школы, убеждённый баянист с выпяченной нижней губой, подозрительно осмотрел меня и вздохнул: просил баяниста, а эти бюрократы прислали скрипача. Да в этой деревне никто скрипку и в глаза не видел!
Но оказывается, видели… Правда, только в кино.
Вступительные экзамены проводились в школе так: чувство ритма у поступающего есть? музыкальный слух есть? желание учиться есть? музыкальные способности есть? Если да, то принимались в класс баяна. Если нет — в класс скрипки.
Я получил трёх учеников, которые страстно хотели играть на баяне, но их не приняли по причине полного отсутствия музыкального слуха. Но родители есть родители: хоть на скрипке, но в музшколе. Пусть соседи завидуют. У них, то есть у соседей, дети — сплошное хулиганьё. А у меня, то есть родителя, ребёнок — интеллигент, музыке обучается!
Я всё это люто ненавидел. Но деньги были очень нужны, как, собственно, и всем, поэтому я вёл в школе класс скрипки, сольфеджио, общего фортепиано — хоть что-нибудь да платили бы…
Помню такой сюжет. После урока один мой маленький, лупоглазый и очень послушный ученик, который в течение уже двух месяцев не мог запомнить двенадцать нот гаммы, как я ни старался, вежливо попрощавшись, степенно выходит из класса. Так же степенно поворачивает за угол школы, а я, думая о чём-то, рассеянно за всем этим наблюдаю из окна. И вдруг, оглянувшись, он с размаху запускает свой футляр со скрипкой в кусты и, заорав как ненормальный, врезается в толпу ребят, которые от нечего делать гоняли мяч на поляне за школой.
Судя по реакции пацанов, моё чадо пользовалось в их среде серьёзным авторитетом.
Я долго смеялся, подумав, не устроить ли мне класс скрипки на соседней зоне. Паханом мог бы стать… в законе…
Если во мне и были какие-то школьно-педагогические задатки, то они были полностью уничтожены в процессе этой моей учительской практики.
Но Бог устроил так, что почти в любом дерьме случаются откровения.
Было где-то 6:30 утра. Опаздываю.
Холод собачий, пустой вокзал и трогающийся мой пригородный поезд…
Этой ночью я засиделся с девчонками часов до четырёх и спал на ходу, а на работу надо же ехать. Ученики ждут, будь они неладны.
Так вот. Я бросаюсь вдогонку за набирающими скорость вагонами, хватаюсь за поручни, и вдруг… моя нога соскальзывает с обледеневшей ступеньки, и я повисаю только на руках. Нижняя ступенька вагона на уровне моего носа.
Я поджал ноги насколько мог, шпалы мелькают прямо под моими коленками, и я с ужасом понимаю, что мне на эти ступеньки уже не взобраться. А поезд всё набирает и набирает скорость.
А тут ещё, повернув голову по направлению движения, замечаю быстро приближающийся светофор с каким-то металлическим ящиком, и становится ясно, что, если я попаду между ящиком и ступеньками вагона, меня просто разорвёт на части…
Помню только шершавую руку, схватившую меня за шиворот и рывком буквально вбросившую моё скрюченное туловище в заплёванный и замусоренный заледенелыми окурками тамбур.
МУЖИК
Надо мной стоял небритый мужик в старом осеннем пальто и замусоленной шапке. Смотрел на меня, курил и щурился.
— Ну, чего разлёгся? Пойдём в вагон, а то и так напугался, наверно, — сказал он.
В вагоне было тепло.
Я выложил на стол бутерброды с поджаренной колбасой и сыром, кефир, пирожки, которые мне всегда давала с собой мама, и мы жевали и разговаривали. Вернее, разговаривал только я, а мужик рассматривал надкусанный пирожок и одобрительно кивал, изредка посматривая то на него, то на меня.
Когда всё было съедено, мы стали молча смотреть в окно на вращающиеся по ходу поезда заснеженные поля, и мне жутко хотелось спать.
— Значит, ты, так сказать, артист? — вдруг подал голос мужик. — Это хорошо, но у тебя с логикой что-то слабовато. Учиться тебе надо. Пока молодой.
Я обалдел. Смотрел в его тусклые глаза и не мог понять, откуда ему такое слово-то известно — «логика».
А поезд подходил уже к моей станции, и я застёгивал портфель и напяливал на себя шапку.
— На вот, возьми и почитай, что такое логика. Дарю, так сказать, — мужик покопался в своей старой сумке и протянул мне истрёпанную книжку, — на память… Только не выбрасывай.
Я открыл обложку и прочитал: «Георг В. Ф. Гегель. „Наука логики“».
ГЕГЕЛЬ
Вернувшись поздно ночью домой, поужинав и добравшись до кровати, я достал эту книжку. Устроившись поудобнее, раскрыл её и начал читать. На первой странице в середине листа было напечатано: «ПРЕДИСЛОВИЕ», а потом десять–пятнадцать строчек текста. И все эти десять–пятнадцать строчек — одна фраза.
Я медленно прочитал её…
Я очень много и очень быстро читал: сказки, стихи, рассказы, романы… Читал много и с большим удовольствием, потому что давно уже не читал слова, а научился жить в темпе движения текста. И это ощущение совместного пространственно-временного существования с автором приносило мне всегда большое наслаждение.
Итак, я прочитал эту первую страницу-фразу и… ничего не понял! Прочитал ещё раз и ещё…
Я все слова знал. Знал, что они означают, но в данном сочетании они не представляли для меня никакого смысла. Не говоря уже о какой-либо логике!
Я был поражён: какой же я дремучий идиот!
Выключил свет и уснул.
А на следующий день пошёл в библиотеку и взял книгу «Аристотель. Сочинения», том 1. Там более-менее было что-то понятно.
Мне вспомнились глаза того мужика, которого я даже забыл спросить, как его зовут. И они уже не казались тусклыми — они были просто очень и очень усталыми.
И я успокоился. Мне было семнадцать лет, а Гегелю, когда он, прозябая в чине ректора гимназии в Нюрнберге, писал свою «Логику», — далеко за сорок. У меня ещё оставалось время подумать.
