Уже скоро — 18, 19 и 20 июля — издательство Ad Marginem и Центр современной культуры «Смена» проведут фестиваль «По краям» в парке «Чёрное озеро». Всех пришедших ожидает насыщенная программа — большая распродажа книг Ad Marginem, лекции, презентации книг, детские занятия и маркет локальных проектов. С полным расписанием можно ознакомиться здесь. Вход свободный.

Одним из событий фестиваля станет презентация книги «Бесприютные» Дэвида Гребера. Социальный антрополог Иван Сапогов проведёт параллель между между этнографическим трудом и русским романом: убористая, как романы Достоевского, которые Гребер читал в экспедиции, работа «Бесприютные» столь же полифонична — в ней без конца беседуют его информанты, в которых было бы легко запутаться, если бы автор не привёл в конце список действующих лиц. Презентация пройдёт 20 июля в 15:00.

В 1989 году антрополог Дэвид Гребер отправился в горные районы Мадагаскара, где после недавней катастрофы — масштабного голода, разразившегося из-за нарушения местных обычаев, — царит напряженность. Он проводит длительные полевые исследования в сельской общине Бетафо, разделенной на потомков дворян и рабов. Изучая организацию общества и историческую память малагасийцев, автор показывает, как реализуется политическое действие при отсутствии формальных иерархических институтов власти и как политика выстраивается вокруг повседневных практик, например, рассказывания историй, направленных на удержание людей от открытых столкновений. «Бесприютные» демонстрируют, что политическое действие может быть формой повествования, а антропологическая этнография — инструментом для понимания того, как общества работают со сложным историческим прошлым, предотвращая скатывание в бездну массового насилия.

С разрешения издательства Ad Marginem публикуем ознакомительный фрагмент:

Антигероическая история

До сих пор мой главный тезис заключался в том, что политика есть набор действий, совершаемых с сознанием того, что они повлияют на других людей, не присутствующих при их совершении, и что политическая власть — это способность воспрепятствовать людям действовать таким образом. Говоря более понятным языком, политические действия — это действия, происходящие на сцене, в том смысле, что они рассчитаны на более широкую репрезентацию. Действие политической власти внутри общества не следует путать с самой политикой. Политика, как я ее определяю, — это неотъемлемая часть человеческой жизни; власть — средство ее частичного подавления. Это система, регулирующая доступ к сцене: одни получают его, другие — нет. Речь идет о том, чтобы не дать другим действовать или говорить или не дать тому, что они говорят или делают, повлиять на других. Решающим доводом власти, как правило, является угроза насилия.

Труды по политической антропологии пестрят такими терминами, как «поле», «сцена», «арена»¹. В большинстве обществ люди, находящиеся на вершине власти, участвуют в состязаниях вроде игр, что обособляет их от обычных людей. Эти игры устраиваются согласно особым, произвольным правилам. То, что происходит в этом пространстве, повторяется, объясняется и запоминается. Одна из причин состоит в том, что решения, принимаемые в нем, отражаются на «внешнем» обществе. Важнейшие состязания и решения отражаются в повествованиях и иллюстрациях, даже воспроизводятся в течение долгого времени; в большинстве обществ это и составляет историю.

В свете всего сказанного исторические традиции Мерины, которым были посвящены последние три главы, выглядят необычно.

«Игроподобные» состязания время от времени устраиваются и нередко оказывают долгосрочное воздействие на общество. Однако нигде не говорится о том, что это обязательно; более того, они имеют смехотворный вид. Предки устраивали бои между собаками или быками или дрались друг с другом, несколько братьев поссорились из-за того, что один из них забавлялся с игрушками, хотя должен был работать: состязания, серьезно повлиявшие на ход истории, представляются не более чем детскими играми. Если бы эти люди вели себя как взрослые, ничего такого не случилось бы; если бы они не были по-детски упрямы и не шли на разрыв друг с другом, всё это не имело бы долгосрочных последствий. Такое отношение к истории можно назвать поистине антигероическим: столкновения, которые в других местах были бы главным элементом героической истории, становятся примером того, как не надо себя вести.

Всё это связано с резким осуждением публичных столкновений. Но отвержение героической истории заключается не только в этом. В рассказах о прошлом, как и в обычном разговоре, люди стараются делать так, чтобы те или иные деятели не выглядели «творящими историю», то есть навязывающими свою волю миру. Это сильно повлияло на базовые представления о методах ведения политики: люди, как правило, не стремятся подкрепить свой авторитет, отождествляя себя с желаниями или намерениями людей прошлого.

Что я понимаю под этим? Слова «героическая политика» приводят на ум гомеровскую Грецию или мир исландских саг — а для антрополога, может быть, еще и маори Новой Зеландии в XVIII веке (Sahlins 1985; Johansen 1954). В таких обществах история состоит не только из войн, дуэлей и прочих состязаний, но также из клятв, союзов, предательств, браков и супружеской неверности, оскорблений и смертей; люди через много лет помнят, чей дедушка устроил засаду, кто украл чью-нибудь невесту или спас их, когда они были в тяжелом положении. Жизнь превращается в сплетение долгов и несведенных счетов, политический мир становится сетью личных обязательств — просьб, на которые надо откликаться, оскорблений, за которые надо мстить. Это ощущение, что ты у кого-то в долгу, совершенно отсутствует в Имерине: никто не хочет признаваться, что у него есть давние соперники и враги, а случаи насилия и конфликты — если в них не видят демонстрацию глупого тщеславия — считаются проявлением систематического угнетения, за которое не надо мстить, так как месть и без того настигнет его творцов².

Говорят, что под конец жизни меринский король Андрианампойнимерина заявил, что единственной границей его королевства является море, объявив тем самым о своем намерении объединить весь Мадагаскар. В то время эта цель казалась очень далекой: его власть над горными районами была непрочной, а на побережье и вовсе отсутствовала. Но Радама, сын Андрианампойнимерины, добился в этом смысле больших успехов. Для наших целей не имеет ни малейшего значения, действительно Андрианампойнимерина сделал свое знаменитое заявление или же Радама утверждал, что так оно и было. Важно то, что Радама стремился подкрепить свой авторитет, выставляя себя тем, кто осуществит великие замыслы, рожденные в прошлом. В большинстве исторических преданий не раз упоминается о таких неосуществленных проектах и желаниях. Обычно проекты воплощаются в неких институтах: конституционная система, призванная гарантировать определенные права, армия, созданная для отвоевания оккупированной территории, политическая партия, основанная, чтобы восстановить монархию или передать государственную власть в руки пролетариата. Претензии на политический авторитет подкрепляются в основном путем отождествления себя с целями давно умерших людей.

Но сегодня предания вроде рассказа об Андрианампойнимерине можно встретить разве что в учебниках. Устная традиция хранит лишь имена таких королей, как Андриантиханика или Лайлоза: либо благородные люди, отказавшиеся от власти, либо угнетатели, злоупотреблявшие ею. Их редко считают основателями политических институтов; чаще утверждают, что они покончили с такими институтами. Разумеется, их не связывают с замыслами, которые стремились реализовать другие.

Частичным исключением служат основатели десцентных групп. Такие группы — это своего рода устойчивые институты, и многие люди претендуют на авторитет внутри общины, отождествляя себя с целями предков — во всяком случае, в той мере, в какой предки хотят, чтобы их имена помнили, а основанные ими сообщества продолжали существовать. Рассказы о таких предках стоят ближе всего к героическим повествованиям. По крайней мере, предки действуют целенаправленно: намереваются переселиться в другую часть страны и делают это. Драматизма в таких историях мало (а если он есть, то обычно является скрытым), но всё же о деяниях этих предков помнят, и воспоминания такого рода воспринимаются как сила, активно воздействующая на современное общество, формирующая его.

Выше я говорил о том, что упор на насилие в героических повествованиях имеет последствия идеологического свой ства: он затушевывает роль репрезентации — включая и само повествование — в политике. Рассказы об основании демов содержат мало упоминаний о насилии, и тем не менее они имеют тот же эффект, поскольку обходят молчанием «внешний» мир, где действия могут фиксироваться. Герои живут среди необитаемой, по всем признакам, местности; иногда говорится о том, что они берут с собой семью или окружение, но последние никак не влияют на их поступки, словно не существуют вовсе. Это верно даже в отношении рассказов о проклятии: использование пассивного залога не дает понять, кто произносит его. Основатель рода умирает от переедания, и «на его наследников наложено проклятие, они не могут есть арахис». Наложено — но кем? Его женой? Его детьми? Мы не узнаем этого. В той мере, в какой эти предки соотносятся с «внешним» обществом, в той мере, в какой они говорят и делают то, что влияет на других людей, они оказываются не современниками, а еще не родившимися людьми³.

Обратим внимание также на рассказы о том, как основатели той или иной общины собирались вместе, чтобы установить «камень проклятий», у которого проводились ордалии. Предметом повествования служит социальное взаимодействие и даже политическое действие: речь идет о создании долгоживущих политических институтов. Тут тоже есть идеологическое ухищрение, но не то, о котором упоминалось выше, а другое. В наши времена люди, говоря об этих камнях, никак не затрагивают их институциональное значение, сохраняющееся до сих пор, стараясь вообще не касаться ордалий. Обычно они говорят так, словно намерения предков — сохранить высоконравственное сообщество, где нет злоумышленников, — стали силой, заключенной в самом камне. Почему воры не могут жить здесь? Их отгоняет камень. Пожелания предков становятся чем-то вроде невидимой хасины. Такое встречается очень часто.

Я уже говорил о том, что магические предметы XIX века можно рассматривать как намерения или желания их создателей, экстернализированные и принявшие зримый вид. Часто эти желания были связаны с политикой. Так, королевский сампи воплощает в себе желание объединить королевство и защитить его от врагов. Эта логика по-прежнему в ходу, более того, без нее не понять современной политики: в сельских районах Имерины важнейшие политические действия часто подразумевают применение магических артефактов и разговоры об этом. То же самое с историей. Высказанные в прошлом намерения оказывают влияние на сегодняшних обитателей Бетафо, и по большей части это происходит посредством предметов, некогда получивших хасину.

1. Хороший обзор терминологии см. в: Vincent 1978. ↩︎
2. Возьмем, к примеру, историю о церковных старейшинах, которые ссорились во время богослужений. Можно легко представить, что в другом культурном контексте — скажем, в сельской местности Мексики, а не в сельской местности Имерины — представители каждого лагеря могли бы не воспринимать это происшествие как пример незрелости старейшин, а вспомнить оскорбление, акт агрессии или неуважения, и полагать, что это полностью оправдывает продолжающуюся антипатию между двумя сторонами, или даже счесть, что они имеют дело с незакрытым счетом и должны совершить месть. Именно такая логика — логика вражды — полностью отсутствует в сельской местности Имерины. ↩︎
3. То же самое можно сказать о насилии. Когда разамбе [предок. — Примеч. ред.] совершает акт насилия, последний, как правило, направлен против его потомков и происходит спустя долгое время после его смерти. Однако в данном случае насилие, похоже, играет идеологическую роль, прямо противоположную обычной, не скрывая роль историй и репрезентации в политике: напротив, именно из-за угрозы насилия со стороны предков истории о них продолжают вспоминать и обсуждать. ↩︎