18 октября в 16:00 в Смене состоится презентация книги современного французского философа Тристана Гарсии «Форма и объект. Трактат о вещах», вышедшая совсем недавно на русском языке усилиями издательства «Бартлби и компания». Подробности и билеты — по ссылке.

«Форма и объект. Трактат о вещах» — онтологический трактат, распадающийся на две неравные части.

В первой книге Тристан Гарсиа емко и тезисно (в духе Спинозы или Витгенштейна) устанавливает первичную категориальную сетку своего проекта новой метафизики: чем отличны вещь и объект, в чем разница между тем, чтó является вещью, и чем она является, почему нужно опасаться компактности, чем важно различие между «быть» и «понимать-вмещать», почему онтология интенсивностей должна дополнить плоскую онтологию?

Вторая книга служит автору полигоном применения этой сетки к различным важнейшим «онтическим» (объектным) проблемным полям: к структуре материи, к природе времени, к проблеме жизни, к животным и к человеку с его спецификой, к репрезентации, культуре, искусству, истории, ценностям, экономике, к возрастам человеческой жизни и, наконец, к смерти. Это философское исследование, взыскательное и требовательное, пронизано в то же время почти педагогическим стремлением к ясности и потому может быть рекомендовано не только философам-профессионалам, но и любому открытому и любознательному читателю.

Фрагмент опубликован с разрешения издательства:

[1]

СТАРЕНИЕ, СМЕРТЬ ДРУГИХ И СМЕРТЬ САМОГО СЕБЯ

Смерть — прекращение присутствия индивидуальной жизни. Некоторые части организма могут жить или поддерживаться в жизни, даже если индивид больше не жив и не будет жив. Это прекращение фиксирует не уничтожение того, что жило, что еще остается чем-то в качестве тела, в качестве воспоминания или же создателя следов, сохраняющихся в физическом универсуме, а безвозвратное отсутствие того, что жило.

Со смертью прекращается не жизнь, но присутствие этой жизни. Существа, которое было живым, но больше не живет, недостает миру: мир вмещает его, но оно не в мире. То, что умирает, прекращает быть присутствующим.

Вопреки некоторым поспешным утверждениям, не всё то, что живет, умирает: умирает только то, что живет индивидуированно. Моя рука никогда не умрет: ее, конечно, можно отрезать, и тогда ее у меня не будет, она перестанет функционировать, засохнет, загниет и разложится, но нельзя сказать, что она умрет.

Следовательно, смерть — не противоположность, конец или прекращение жизни, но лишь прекращение присутствия определенного модуса организации живого — его индивидуации.

Непонимание этого определения влечет две позиции. С точки зрения позиции материалистической или натуралистической, которая представляет смерть в качестве конца жизни, смерть легко сводится к функции. Она включается в живое в качестве механизма регулирования эволюции видов, как внутренние часы, некоторая программа организма, условие возможности обновления и даже главное свидетельство триумфа логики жизни видов над логикой жизни индивидов. В этом случае смерть дается как общее свойство, разделяемое людьми, другими животными, всем тем, что живет, в том числе и клетками.

С позиции идеалистической, которая, напротив, превращает смерть в конец бытия, смерть не имеет более ничего общего с живым, поскольку причастна исключительно Идее. Она становится условием, благодаря которому существующий, а не просто жи-вущий может оторваться от своей идентичности человеческого животного. В данном случае смерть принадлежит только тем, кто ее мыслит, кто ее осознает, у кого есть ее Идея: другие же только «околевают» (как у Хайдеггера¹), например животные, растения или амебы.

Но противопоставляющие смерть жизни или бытию субъекта забывают, что смерть — прекращение не жизни или индивидуального субъекта, а присутствия индивидуальной жизни. Умирание не сводится к действию организованного живого существа, которое разрушается, разлагается и слагается снова. Но умирание невозможно возвести и к грандиозной идее конца, небытия или абсолюта. Смерть — не функция живого и не онтологический конец, она событие отсутствия того, что жило как присутствующее.

Мертво то, что может быть только отсутствующим.

Это отсутствие мы можем воспринимать на опыте тремя способами — благодаря старению, смерти другого и нашей собственной смерти. Первый опыт имманентен живому, второй трансцендентен, а третий парадоксален.

Опыт смерти, имманентный жизни, — это, по сути, опыт старения и болезни. Из этого опыта невозможно вывести, что такое смерть, но можно понять, как смерть происходит и, в лучшем случае, какую функцию она выполняет. В своей жизни и жизни другого мы обнаруживаем признаки смерти: частичное расстройство обмена веществ, утомление, потерю определенных способностей, дряблость тела, сбои в работе органов, усталость от долгой жизни, смену поколений, исчезновение чувства новизны, накопление прожитого опыта, сжатие позвонков. Ничто из этого не является необходимым в логическом смысле слова, речь лишь о собрании более или менее очевидных фактов, которые каждый может интерпретировать как ему угодно. Из них можно вывести мораль о неизбежности смерти, но и волюнтаристское сопротивление силе негативного, утверждение conatus'a, жизненного импульса. Однако из опыта жизни, который исчерпывается жизнью, никогда не выведешь необходимость ни жизни как противоположности смерти, которая должна была бы оставаться внешней для нее, ни смерти, которая была бы записана в ядре наших клеток, в механизме эволюции, в засорении моего тела. в замедлении моего становления. Из присутствующей жизни можно извлечь только стремления, и не более того: либо жизнь, стремящуюся сопротивляться смерти, либо жизнь, стремящуюся сопровождать процесс, завершающийся смерти.

Опыт непоправимого отсутствия жизни в действительности всегда предъявляется только смертью другого живого существа (растения, животного или человека). Смерть другого — это опыт вторжения необратимого отсутствия внутрь присутствия того, что живет. Речь тут уже не о смерти как процессе ослабления, старения или болезни, а о событии, из-за которого вещь внезапно становится безусловно отсутствующей: я могу пытаться по-прежнему трогать того, кто жил, окликать его и с ним говорить, то есть продолжать представлять себя для этой вещи в качестве живого, но она отныне не способна отплатить мне тем же.

Наконец, возможность того, что я сам, как и другой, должен умереть, представляется парадоксальным опытом, который невозможно испытать: то, что я умираю, что я окончательно отсутствую, представимо для всех, кроме меня. Моя смерть в конечном счете имеет смысл только вне меня.

Опыт смерти как жизненного процесса, имманентного жизни, — это меланхолический опыт, который может быть только постепенным. Опыт смерти другого — опыт трагический, опыт индивидуальной жизни, которую я могу вмещать и понимать и которая более не может вмещать и понимать меня. Наконец, «неиспытуемый» опыт смерти самого себя компактен: это событие, единственная возможность которого в том, что оно невозможно, а единственное условие возможности — неудача.

Всякому индивидуированному живому существу, животному или человеку, смерть дана, таким образом, как тройной опыт — меланхолический, трагический или невозможный. И этот тройной опыт соотносит того, кто его переживает, с одним-единственным объектом, смертью, в двух ее аспектах — меняющейся смерти и равной смерти.

Почему есть два этих аспекта «изменения» и «равенства»?

Процесс старения, смерть другого или собственная смерть суть что-то потому, что они демонстрируют отсутствие в мире: смерть никогда не бывает выходом из мира. Те, кто умирает, мертв, умрет, — существуют в мире, так что всегда есть определенный способ присутствия этого отсутствия, бытие этого небытия. Смерть — это объект, который всегда таит в себе исключительно отсутствие, что-то пустое — пустоту индивидуальной жизни, — но при этом остается присутствующим в мире, в физическом универсуме, в социальном, историческом и символическом универсуме животных и людей. Смерть не существует вне мира, она существует в мире, как некая пустая полость, которой человеческие культуры придают всевозможные воображаемые формы, разные в разное время и в разных местах. То, что умирает, оказывается отсутствующим; но то, что такое смерть, всегда присутствующее. В этом втором аспекте, аспекте объектном, смерть меняется. Она определенно представляется и репрезентируется не одинаковым образом, но по-разному, в зависимости от конкретных индивидов, общественных классов, обществ, культур, эпох, видов: слова, культы, установки, обычаи, роли, смысл смерти — все они постоянно видоизменяются. Это и есть «меняющаяся смерть».

Но в то же время смерть остается введением формальной пустоты, отсутствия определения и содержания — в универсум исторической, социальной, культурной, семейной, индивидуальной жизни. Это «равная смерть».

Начнем с описания возможных вариантов меняющейся смерти — о которой спорят законы, обычаи, репрезентации и знания, — прежде чем вернуться к смерти равной.

1. Животное, простое «живое существо», может лишь «прийти к своему концу», но не «умереть»: Только человек умирает. Животное околевает (Хайдеггер М. Вещь [1949] // Время и бытие. М.: Республика, 1933. С. 324) ↩︎