«Глубинная Мексика» — историко-социологическое эссе этнолога и антрополога Гильермо Бонфиля Батальи. Эта работа — манифест, призывающий пересмотреть устоявшиеся представлений о том, что мы называем национальной культурой, идентичностью и цивилизацией. По мысли автора, Мексика существует одновременно в двух ипостасях. «Воображаемая Мексика» является сконструированным по европейской модели продуктом модернизации — набором образов, далеких от реальной культурной ткани страны. «Глубинная» же, подлинная, укоренена в тысячелетней мезоамериканской цивилизации. Отвергнутая элитами в пользу «воображаемой», «глубинная Мексика» до сих пор продолжает определять реальную жизнь миллионов людей и судьбу страны. Автор бросает вызов понятию линейного прогресса и предлагает под иным углом взглянуть на цивилизационные альтернативы Мезоамерики, обращаясь к ее неколониальным культурам — отвергнутым, но не забытым.

Фрагмент публикуется с разрешения издательства Ad Marginem:

Хотя и много времени утекло с момента основания первых колониальных городов, и сегодня можно наблюдать явления, указывающие на их подавляющий характер. В регионах, где живут коренные народы, центром управления остается город ладино¹, подчиняющий себе многообразие индейских общин. Из этих городов осуществляется контроль над экономикой, политикой, социальной и религиозной жизнью региона. Это центры власти — власти, которая не принадлежит индейцам, а сконцентрирована в руках латиноамериканцев европейского происхождения, тех, кто называет себя «разумными людьми» и с гордостью подчеркивает свое неиндейское, европейское колонизаторское происхождение. В этих городах индейское пронизывает всю повседневную жизнь. Индейцами является большинство тех, кто ходит по улицам, торгует на рынках и покупает в лавках, работает на самых низкооплачиваемых работах, наполняет тюрьмы и по ночам возвращается в свои поселки, пошатываясь после попойки. Но индейское присутствует и в поведении, и в мышлении городского ладино. Частично, потому что он сам перенял некоторые элементы региональной индейской культуры в еде, в языке, в ритуалах и верованиях. Но в основном, потому что его собственная идентичность строится на противопоставлении: быть ладино — значит не быть индейцем. Ладино существует только в отрицании, как неиндейская сущность. Гватемальский социолог Гусман-Бёклер² писал, что в Гватемале ладино — это фиктивное существо, ведь его идентичность по сути негативна: быть ладино означает не «не быть кем-то другим», а не обладать собственной сущностью. Без присутствия индейца ладино перестает существовать, потому что определяет себя через колониальное господство над индейцем.

Бурный рост мексиканских городов за последние 50 лет в первую очередь обусловлен притоком мигрантов из сельских, индейских и метисных районов. Движущими силами этого процесса стали обнищание деревни, концентрация экономической активности и рост возможностей в городах. Миграция индеанизирует город. Как правило, у вновь прибывших уже есть родные или знакомые из той же деревни, которые приехали раньше и помогают найти новичку первичный контакт с городом: снять жилье, устроиться на работу. Так формируются нуклеарные сообщества людей, определяемые одной и той же культурой. В этом маленьком перемещенном сообществе говорят на родном языке и по мере возможности воссоздают привычные обычаи. Иногда эти группы вырастают, потому что легко идентифицировать себя с людьми из одного и того же региона, не обращая внимание на особенности каждой общности. Таким образом появляется возможность создать широкую культурную зону, выходящую за пределы повседневной жизни: организуются турниры по миштекской игре в мяч³, образуются музыкальные группы, исполняются народные танцы, отмечаются праздники с блюдами, приготовленными по традиционным рецептам, зачастую с продуктами, привезенными с родины или с их заменой местными аналогами. На другом уровне действуют организации мигрировавших «земляков», стремящиеся помогать своим родным деревням. Они собирают деньги на общественные проекты, посылают книги для библиотек, ведут переговоры с центральной властью, принимают и сопровождают новых мигрантов. Связь с общиной не рвется, напротив, она возобновляется при каждой возможности, потому что движение людей туда и обратно позволяет быть в курсе последних новостей: кто умер, кто женился или сбежал, что произошло с общинными землями, захваченными скотоводами, или чем закончился конфликт по поводу границ с соседним поселком. Кроме того, при любой возможности люди возвращаются в общину, хотя бы ради ежегодного праздника в честь святого покровителя. Исполняются социальные обязательства вроде тех, что связаны с крестным родительством, и те, что берут свое начало из принятия церемониальной должности. Таким образом, многие районы города заселены людьми, которые живут здесь временно, с вниманием и надеждами, устремленными в сторону своей родной деревни. Это индейцы, которые сохраняют свою культуру настолько, насколько позволяет городская жизнь. Нет ничего странного, что они скрывают свою идентичность перед «другими», отказываясь от языка и происхождения, ведь город по-прежнему остается центром чужой власти и дискриминации. Но эта их идентичность выживает, замаскированная, подпольная, и именно благодаря ей сохраняется принадлежность к исходной группе, с ее лояльностями, взаимными обязательствами, правами и общей культурной и уникальной практикой. Без этой сети устойчивых связей, основанных на существовании самих индейских сообществ, была бы невозможна жизнь сотен тысяч индейцев в городах Мексики. Один красноречивый факт: Мехико — это город с самым большим количеством носителей коренных языков во всем полушарии.

Город населяют индейцы, которые ежедневно приезжают на работу из близлежащих деревень или живут здесь в течение рабочей недели. В каждом районе города можно встретить «марий» — женщин с детьми, сидящих на тротуарах у многолюдных перекрестков, торгующих жвачкой, безделушками или просящих милостыню у проезжающих мимо. Тысячи других индейцев, кое-как одетые в рабочую одежду, трудятся каменщиками, подсобными и разнорабочими. Наиболее стабильным является сектор домашней прислуги, где находят работу множество индейских женщин. Между ними часто формируются цепочки взаимопомощи, помогающие перебираться из своей деревни в региональный центр, а оттуда — в столицу. Эта сеть уже охватила несколько городов США.

На особом положении находятся индейские студенты. Их пока немного, но их число стабильно растет. Те, кому удается продолжить обучение в средних и высших учебных заведениях, оказываются в городе. Вместе с профессионалами и служащими индейского происхождения они формируют социальную среду, где возникают новые формы политической организации, основанные на этнической идентичности. Городской опыт, контакт с различными идеологиями, информационная насыщенность и общение с другими индейскими мигрантами породили политические движения, вдохновленные возрождением коренных народов. Эта тема рассматривается подробнее в другом разделе, но важно подчеркнуть: присутствие индейцев в политике — это новое городское явление, зарождающееся в пространстве, которое исторически было центром колониальной, неиндейской власти.

Бронзовая раса и «приличные люди»

Один из моментов, особенно удивляющих иностранных, прежде всего латиноамериканских, гостей в Мексике, — это заметное присутствие индейского образа в официальной культуре. Несомненно, именно Мексиканская революция 1910 года возвысила образ индейца до одного из главных символов национализма. Позже мы рассмотрим другую сторону этой медали: государственную политику по отношению к живым индейцам, то есть индихенизм. Сейчас же важно подчеркнуть: идеологическое возвышение индейского сделало его видимым в публичной сфере, но под контролем государства.

Искусство, поддерживаемое революционными правительствами, особенно в 1920–1940-е годы, приобрело выраженно националистический характер. Возникла необходимость обратиться к корням. Народный характер Революции, всё еще ощущавшийся в те годы, привел к поиску идентичности через историю, доходя до доколониального прошлого, чтобы затем вернуться обратно и легитимировать культуру народа. Пусть и не всю, а лишь ту ее часть, что была эстетически привлекательной: пасторальная жизнь крестьян, народные ремесла, фольклор. В музыке, танце, литературе и изобразительном искусстве тема индейского предоставила богатейший материал для создания масштабного националистического течения под эгидой государства.

Сотни квадратных метров фресок украшают государственные здания по всей стране. Они есть в правительственных дворцах и учреждениях, на рынках и в больницах, в школах, библиотеках, фабриках и мастерских. И в них образ индейца практически обязателен: редко обходится без аллегории доколониального мира, который часто становится основой или прологом к сценам современности и будущего. Есть место и для изображений перехода от «мудрого и счастливого» прошлого к ужасам Конкисты и рабства, и для красочных обрядов современных индейцев. Люди со смуглыми лицами, высокими скулами и раскосыми глазами занимают центральное место в мексиканском мурализме⁴ наряду с героями революции. Кодексы⁵ доиспанской цивилизации словно оживают в работах Диего Риверы⁶, пересказывая историю по-новому, в духе Мексиканской революции. Таким образом, художники-националисты стали своеобразным воплощением нового Тлакаэлеля — государственного жреца эпохи ацтеков, занимавшего пост сиуакоатля⁷ и приказавшего уничтожить старые книги, чтобы написать новые, которые расскажут «более славную» историю мешиков, народа солнца.

Другим важным инструментом индейского возвышения стали музеи, присутствующие почти во всех столицах штатов и во многих других городах. Лучший и самый известный пример — Национальный музей антропологии в парке Чапультепек, в престижном районе Мехико. Архитектура музея в мельчайших деталях отражает идеологию возвеличения доколониального прошлого и одновременно, его разрыв с настоящим. Пропорции, сдержанный стиль фасадов, простор вестибюля и внутреннего двора, изысканная торжественность отделки отсылают и к чертам мезоамериканских городов, и, неожиданно, к христианским храмам: вход с хорами и решетками (вестибюль), большой центральный неф (двор) с боковыми капеллами (экспозиционные залы), венчаемый главным алтарем, — зал мешиков с Камнем Солнца в центре.

Залы нижнего этажа посвящены археологии, часть из них двухуровневые. Зал ацтеков единственный не имеет мезонина и занимает больше пространства по сравнению с остальными. Верхний этаж с боковыми мезонинами — этнографический: он отведен под экспозицию о современных индейцах. Однако многие посетители туда не доходят, то ли из-за усталости, то ли из отсутствия интереса, чему способствует сама архитектура музея. Фраза, которую читает посетитель на выходе, высеченная на огромной внутренней стене фасада над входными дверями, точно резюмирует идеологическое послание музея и, в более широком смысле, главное намерение, с которым государство использует доколониальное прошлое: «Мужество и уверенность в будущем народы черпают в величии своего прошлого. Мексиканец, взгляни на себя в зеркало этого величия. Чужеземец, убедись в единстве человеческой судьбы. Цивилизации уходят, но в людях навсегда останется слава тех, кто сражался за то, чтобы их воздвигнуть».

Присутствие индейского на стенах, в музеях, скульптурах и археологических зонах, открытых для публики, — это прежде всего присутствие мертвого мира. Мира уникального, выдающегося, но мертвого. Официальная риторика в языке изобразительного искусства или музейной экспозиции восхваляет этот мертвый мир как источник происхождения современной Мексики. Это славное прошлое, которым мы вроде бы должны гордиться, которое уверяет нас в «высоком историческом предназначении» как нации. Хотя на деле никто никогда не объяснял, в чем, собственно, состоит логика этой уверенности. Живой индеец, живое индейское вытесняется на второй план, а иногда игнорируется и отрицается. Им отводят отдельный угол, как в Национальном музее антропологии, изолированное пространство, не связанное ни с великим прошлым, ни с настоящим, которое им не принадлежит. Пространство, от которого можно отказаться. И благодаря ловкой идеологической алхимии то прошлое становится теперь «нашим» для неиндейских мексиканцев. Хотя это мертвое прошлое лишь упоминание о том, что существовало как бы в предчувствии того, чем Мексика является сегодня и чем будет завтра, но без реальной связи с современностью и нашим проектом будущего.

Сегодня новые усилия государства направлены на реставрацию археологических зон и коммерциализацию индейских ремесел ради роста туризма. Индейское продается как местный колорит, экзотическая приправа для туриста. Индейская Мексика для экспортного потребления.

Что означает «индейское» для элит страны? И как оно проявляется среди «приличных людей»? В целом никто из них не заявляет о каком-либо индейском происхождении. Скорее, наоборот: принято хвастаться своей европейской «родословной», без примесей. Если позволяют обстоятельства, выставляются сомнительные гербы, доказывающие благородное происхождение (до сих пор есть те, кто хранит семейный герб, украшающий гостиную). Если же не провозглашается «аристократия крови», то подчеркивается скромное происхождение, успех, достигнутый «усердием и талантом», — качества, которые, хотя это и не говорится напрямую, всегда предполагаются как «естественные» и унаследованные, именно потому что ни предки, ни потомки не были индейцами. Индейцы — то были батраки на плантациях у дедушки или служанки в давние времена. Когда в семье имелись земли и работники, взаимодействие с ними было неизбежно. Поэтому у старых олигархических семей сохранились «традиционные мексиканские» увлечения — чаррерия⁸, ранчера — традиционная деревенская кухня, петушиные бои и запах ладанки в закутке домашней часовни. Там сталкиваются с индейским, но только если смотреть вниз. Если смотреть прямо, на «равных», то кожа светлая, глаза и волосы — светлые. Никто не говорит на науатле, но многие — по-французски и почти все сегодня ― по-английски. В одном знаковом номере американского журнала Town & Country представлены «могучие мексиканцы»: фотопанорама влиятельных людей страны эпохи «нефтяной лихорадки»⁹ в своих домах, офисах, на ранчо. Особенно символична серия фотографий молодых женщин из высшего общества в дорогих нарядах и украшениях. И на каждой фотографии — декоративный элемент, который безошибочно указывал на мексиканское происхождение модели: рядом с дамой сидит индеанка в аутентичном уипиле, низкорослая, коренастая, смуглокожая, с покорной улыбкой. Любой из этих снимков мог бы стать квинтэссенцией колониальной шизофрении, в которой мы живем.

Городской средний класс, резко разросшийся за последние 50–60 лет, живет в этом раздвоении каждый день. Если раньше старая аристократия смотрела на Европу, то сейчас — через границу, на США. Именно Соединенные Штаты задают все архетипы, формирующие мечты и стремления мексиканского среднего класса. И неважно, откуда ты сам: из бедного района, деревушки, из бывшей индейской общины, — важны достижения сегодняшнего дня, выраженные в бытовой технике, взятой в рассрочку, контрабандной одежде с рынка и редких поездках в Сан-Антонио¹⁰ или Диснейленд. Совмещать всё более амбициозные желания с ограниченными возможностями становится трудно, особенно в условиях нарастающего кризиса, откуда не видно выхода. Мексиканский средний класс характеризуется глубокой культурной оторванностью. Есть желание отказаться от недавнего прошлого и в то же время — беспомощная попытка создать новое. Даже жилое пространство не организуется в соответствии с личными потребностями и вкусами, жилье покупается или арендуется, исходя из стандартного ассортимента, обставляется по образцу из рекламы, украшается в стиле мексиканских ковбоев чарро. Единственное, что действительно важно, оно не должно выглядеть как жилье бедняков. Отсюда диваны с имитацией бархата, цветной телевизор в центре, на виду вся бытовая техника и невероятные яркие картинки на стенах. Традиционной культуре, независимо от ее происхождения, здесь нет места. Она залегает глубоко внутри и всплывает лишь иногда, неожиданно, в каком-нибудь мелком элементе, который ставит под сомнение всю кажущуюся гармонию. Во всём сплошная имитация — имитация кофе, сахара, свиных шкварок чичаррон, радости, красоты, словом, имитация культуры и самой жизни. А где здесь индейское? Возможно, где-то на задворках патриотической риторики, в антураже фольклорного вечера, перед новым знакомым из Эль-Пасо. Лишенный корней средний класс танцует под чужую музыку: не хочет помнить и не умеет мечтать. Если Мексика глубинная — это одна страна, то вот это — Мексика поверхностная. Поверхностная во всём.

1. Белый, метис или индеец, говорящий по-испански или имеющий «западные» обычаи. ↩︎
2. Карлос Гусман-Бёклер (1930–2017) ― гватемальский адвокат и социолог, эксперт в области антропологии и этнологии. ↩︎
3. Речь идет о совмещенной с ритуалами спортивной игре тлачтли, распространенной среди народов доколумбовой Мезоамерики. ↩︎
4. Мурализм — направление в монументальной живописи Северной и Южной Америки ХХ века, преимущественно в мексиканском искусстве. ↩︎
5. ююю ↩︎
6. Диего Ривера (1886–1957) — мексиканский живописец, график. Один из основоположников мексиканского мурализма. ↩︎
7. У мешиков второй по значимости человек в государстве после правителя, отвечающий за внутренние дела. ↩︎
8. От исп. сharro — всадник, ковбой. Национальный вид спорта, заключающийся в умении искусно держаться на лошади. ↩︎
9. Имеется в виду нефтяной бум в Мексике в период с 1977 по 1981 год. ↩︎
10.  Город, расположенный в штате Техас (США). ↩︎