«Формы разговора» — последняя и явно недооценённая книга выдающегося американского социолога ХХ века Эрвина Гоффмана, искусного интерпретатора повседневных человеческих взаимодействий. В вошедших в книгу статьях, написанных во второй половине 1970-х годов, Гоффман предлагает оригинальную схему анализа разговорной речи, выходящую далеко за конвенциональные границы лингвистики и социолингвистики. Одновременно Гоффман демонстрирует блестящее владение разными жанрами научного дискурса. В открывающем книгу тексте «Реплики и реакции» Гоффман даёт критический разбор теорий своих оппонентов, прежде всего конверсационного анализа — одного из самых влиятельных направлений американской социологии того времени. Вторая работа «Реактивные возгласы» демонстрирует возможности микросоциологии в анализе языкового материала, который на тот момент редко вызывал внимание лингвистов — аффективных междометий и ругательств. Концептуальным ядром книги являются третий и четвертый тексты — «Точка опоры» и «Лекция», — где Гоффман теоретически формулирует основные принципы фрейм-анализа разговора. Наконец, в заключительной статье, посвящённой оговоркам радиоведущих, читателя ждёт не только глубокая теоретическая проработка соответствующего эмпирического материала, но и встреча с такой неизменной особенностью социологии Гоффмана, как неординарное чувство юмора. 

Фрагмент опубликован с разрешения издательства книжного магазина «Циолковский»:

Наконец, рассмотрим эффект «высокого стиля», даже если он возникает при простом зачитывании обращения к аудитории по «бумажке». Изящество языка — фразеологизмы, метафоры, параллелизмы, афористичные формулировки — может свидетельствовать не только об интеллекте говорящего (интеллекте, благодаря которому его, скорее всего, стоит увидеть живьём), но и о том, что он посвятил свой ум и способности той задаче, которой занят в данный момент. В самом деле, можно утверждать, что именно «экспрессивное» письмо позволяет получателю конкретного текста ощутить, что его создатель полностью посвятил себя этому конкретному поводу для коммуникации.

В основании всех этих приёмов локализации или индексализации текста лежит стиль или регистр самого устного дискурса. Нечто являющееся залогом «хорошего» письма принципиально отличается от того, что выступает залогом «хорошей» речи, а то, в какой мере лектор использует нормативную устную форму, определяет масштаб нашего впечатления, что он отдаётся речевому событию. Приведём некоторые различия между письменным и разговорным стилем (prose):

1._В целом пишущие могут использовать инструкции для профессиональных редакторов, руководства по стилистике периодических изданий и университетские пособия по написанию текстов в качестве справочного аппарата, позволяющего установить, что именно является и не является двусмысленным, как будто эти стандарты обязан применять не только пишущий, но и читающий. Читатели берут на себя обязательство перечитать тот или иной отрывок, чтобы уловить его смысл, и, кажется, больше готовы стерпеть нечто сложное, нежели «грамматически некорректное». К тому же читатели, разумеется, могут перечитать отрывок, тогда как у слушателей нет возможности повторно услышать высказывание, кроме как в магнитофонной записи. Кроме того, устранению двусмысленности тех фрагментов, которые в устной речи звучали бы омонимично, способствует правописание. На помощь читателю также приходят знаки препинания, обладающие фиксированными наборами значений, но обратите внимание, что в звучащей речи большинство этих знаков имеют лишь очень грубые, двусмысленные эквиваленты. Как следствие, предложение (a sentence), голова которого, так сказать, далека от ног, гораздо проще эффективно использовать в печатном тексте, чем в речи. В речи же, если не вдаваться в подробности, в предложения, вероятно, придётся преобразовать клаузы. Однако в качестве компенсации более чем приемлемы сокращения и удаления, а также различные формы инверсии и дейктические термины.

2. Принципы вёрстки печатного текста обеспечивают связность, недостижимую в устной речи. В разговоре, напротив, отсутствуют явные маркеры абзацев или заголовки отдельных разделов. В печатных текстах резко прерывать изложение основного материала позволяют сноски, куда помещаются благодарности, различные глубокомысленные уточнения и сопоставления. (Например, сейчас, в моём собственном выступлении, мне будет непросто упомянуть тот факт, что разговорный стиль, в свою очередь, очень сильно отличается от происходящего в реальных разговорах, и процитировать источник этого утверждения — работу Дэвида Аберкромби «Исследования по фонетике и лингвистике», — хотя в печатном тексте сделать это было бы легко и уместно в виде сноски.)

3. Вольности, которые можно позволить себе со слушателями, как правило, не проходят с читателями. Говорящий справедливо осознаёт, что существуют такие разговорные обороты, непочтительные выражения и т. п., которые он может использовать конкретно в этой аудитории, но вычеркнул бы их из печатного текста в порядке самоцензуры. Говорящий, вероятно, понимает, что в своей речи он может допускать преувеличения, позволять себе догматизм, сообщать нечто такое, что явно не вполне соответствует действительности, и опускать документальные подтверждения. Он может пускать в ход такие фигуры речи, которые, вероятно, не позволит себе в печатном тексте. Дело тут вот в чём: говорящий может рассчитывать на то, что люди, которых он способен видеть перед собой, поймут дух его замечаний, а не только букву передающих его слов. Кроме того, он может использовать сарказм, комментарии в сторону, произнесённые sotto voce [вполголоса — ит.], и другие непритязательные приёмы, позволяющие говорящему и его аудитории вступать в нечто вроде сговора, в который не посвящены отсутствующие лица, что иногда «вызывает смех» (и это не предел того, что говорящий может выжать из аудитории, когда этот эффект достигнут) — печатный текст неспособен добиться от читателя ничего подобного. Наконец, говорящий может прервать собственную фразу практически в любом месте и, во всеуслышанье изменив голос, вставить в неё что-то совершенно не относящееся к делу.

Остаётся лишь добавить, что, готовя текст к устному выступлению, автор может попытаться написать его разговорным стилем — так и в самом деле будет лучше. Иногда лекция, по сути, представляет собой зачитывание ещё не опубликованной главы из книги или статьи, однако те, кто так поступают, едва ли удержат свою аудиторию в бодрствующем состоянии — по меньшей мере в современных условиях сценических выступлений. Нужного результата достигнет тот лектор, который написал текст для чтения в устном регистре и заранее связывает себя с будущей аудиторией при помощи ленты для пишущей машинки. Таким образом, написать текст в разговорном стиле и прочитать его «мастерски» — значит укрепить ощущение аудитории, что перед ней разворачивается нечто вроде речевого экспромта. Однако неизменным спутником иллюзии, разумеется, выступает уязвимость. Та просодическая форма, которую говорящий без подготовки придаёт словосочетаниям, клаузам или коротким предложениям, отчётливо основана на его представлении если не о тематическом развитии, то об общем направлении последующей аргументации. Поэтому говорящий может небрежно употребить какое-то слово или забыть его, но будет по-прежнему двигаться в правильном направлении. Худшее, что может случиться, — он может на мгновение прерваться из-за отсутствия подходящего слова или из-за того, что потерял нить собственного рассуждения. Однако при чтении по «бумажке» говорящий склонен придерживаться определённой синтаксической интерпретации (а следовательно, и просодической пунктуации) фразы, произносимой в данный момент, главным образом исходя из следующей строки своего текста, которая находится у него прямо перед глазами.
Смысл, наполняющий более объёмный фрагмент текста — смысл, который неизбежно должен возникнуть, — не слишком помогает говорящему контролировать произносимое в данный момент. Поэтому простая ошибка в восприятии какого-нибудь слова или знака препинания может привести к тому, что в зачитывании дальнейшего фрагмента текста будет присутствовать радикально неверная интерпретация его содержания. Последующее — и обязательное — внесение исправления в эту неверную интерпретацию разоблачит говорящего: оказывается, что всё это время он лишь делал вид, будто имеет отношение к мыслям, которые транслируются в его высказываниях. Как все мы знаем, это может быть несколько неловким моментом¹.

VI

Теперь позвольте мне ещё раз попробовать объяснить, с чем именно лектор выходит на кафедру. Разумеется, при нем есть его текст. Но в чём бы ни заключались достоинства, присутствующие в самом этом тексте, с ними смогут ознакомиться и читатели печатной версии — точно так же, как и с репутацией его автора. Помимо всего этого, лектор даёт слушателям доступ к своей фигуре и причастность к событию, имеющему место в данный момент. Лектор раскрывается перед аудиторией. Он обращается к этому событию. И в том, и в другом случае он полностью отдаётся ситуации — и эта ритуальная работа совершается под видом трансляции его текста. Никто не должен ощущать, что ритуал стал целью в себе. Подобно тому, как явленное содержание сновидения допускает наличие скрытого смысла, трансляция текста открывает возможность для ритуала перформанса.
Очевидная учёность лектора-автора в сочетании с выступлением без запинки демонстрирует обоснованность таких его притязаний на авторитет, как его должность, репутация и покровители. Тем самым устанавливается взаимосвязь между институциональным статусом, репутацией и текущим поводом. Учитывая обоснованность притязаний, вставные словоизлияния лектора выступают для аудитории примером того, сколь лёгким может быть бремя подобного авторитета.
Дистанция, на которую может претендовать статус, здесь сокращена, а уважение, которого может требовать авторитет, ненавязчиво отклоняется. Лектор-автор и правда показывает, что, несмотря на собственные внешние притязания на возвышенное представление о своей персоне и кое-какие демонстрируемые в этот момент основания для подобного притязания, он, напротив, предпочитает не находиться под впечатлением от собственных достоинств. Он решает преподносить себя просто как ещё одного участника собравшейся публики, как человека, ничем не отличающегося от вас или от меня. Таким образом, лектор предоставляет не только опосредованный доступ к собственной персоне, но и образец поведения человека, претендующего на статус (а также образец того, как надо справляться с непредвиденными обстоятельствами публичного выступления). Во многих аспектах это предоставление образца, возможно, является наиболее важной вещью, которую делает лектор, — можно сказать, ставящей его вровень с персонажами из телевизора, которые предоставляют образцы того же сорта, только для более широкой публики. (Вот бы такие авторитеты существовали и в области взаимодействия лицом к лицу — и если бы я им обладал, то хотел бы пускать его в ход ненавязчиво. Но то, к чему я могу относиться скромно и непринуждённо, этого, увы, возможно, вообще не заслуживает.)

Таким образом, произносящий речь может вписаться в мероприятие при помощи тех приёмов, которыми он экспромтом (или как бы экспромтом) украшает свой текст, используя его как основу для выступления, учитывающего конкретику ситуации, смешивая «живые» и зачитываемые фрагменты. А результатом того, как говорящий держит себя, может стать такое изложение его темы, что у слушателей появится ощущение, что и они способны с ней справиться. (Не говоря уже о том, что для деликатного дистанцирования от каких-то случайных фрагментов лектору нужно прибегать к чему-то большему, чем профессорская интонация.)

Но нам требуется ещё более глубокое понимание темы — такое понимание, которое обращается к конечным требованиям, предъявляемым обществом к тому, кто совершает сценическое действо. Интеллект, остроумие и обаяние — все те качества, которые аудитория опознает в почтенном лекторе и станет приписывать ему как его собственный, сосредоточенный в нём самом характер, — всё это оказывается порождённым действиями лектора, направленными на то, чтобы успешно передать себя в распоряжение мероприятия, а следовательно, и его участников. Тем самым лектор раскрывается и для происходящего, и для аудитории, рассматривая остальную часть себя как нечто, что требуется подчинить этой цели. Таким образом, если лектор хочет поспособствовать тому, чтобы ему приписывали безукоризненные качества, ему можно дать следующий совет: тот способ, каким лектор отстраняется от своей темы и её текстового «я», должен демонстрировать, что он отдал и то, и другое своей аудитории. Аниматор приглашает аудиторию занять такую ориентацию и по отношению к самому тексту — это приглашение передаётся в той задушевной и товарищеской манере, в какой аниматор говорит о своём предмете. И, гляньте-ка, слушатели, оказывается, с готовностью могут принять такую позицию по отношению к тексту, ведь она воздаёт должное миру этого текста, одновременно демонстрируя, что такие люди, как они, совершенно адекватны задаче оценить текст и поэтому сами не падают в цене. К тому же такая позиция по отношению к тексту, конечно же, внобите уважительна, ведь её образец представил сам говорящий. Таким обра-зом, выступающий обязан быть собственным посредником, отцепляя своё «я»-аниматора, способное говорить с голосом аудитории, пусть даже ей дано лишь минимальное право голоса. (На деле оказывается, что некоторые слушатели могут по-настоящему понять — не говоря уже о том, чтобы проявить интерес, — лишь то отношение к предмету лекции, которое было сформулировано от их имени.) Причём, повторяю, дело не только в том, что комментарии в сторону, которые делает говорящий, предназначены для текущего контекста, — для этого контекста должно быть предназначено и само «я», от которого будут исходить подобные комментарии.

Именно здесь у нас может возникнуть понимание базовой характеристики любых взаимодействий лицом к лицу — а именно то, каким образом в происходящее вплетается более масштабная сфера структур и позиций. Заранее подготовленный текст (и подразумеваемое им авторское «я»), с которым говорящий выходит на подиум, чем-то напоминает иные внешние факторы, которые преподносят себя в той или иной локальной ситуации. Это возраст, пол и социально-экономический статус, которые мы привносим в речевое общение, это академические и отраслевые регалии, с которыми специалист является на встречу со своими клиентами, это корпоративная организация, которая стоит за представителем компании, садящимся за стол переговоров. Во всех этих случаях присутствует проблема трансляции. Внешне обоснованные характеристики, форма и вид которых не имеют ничего общего с взаимодействием лицом к лицу, должны быть отождествлены и сопоставлены с ингредиентами, доступными в локальных условиях и для них. Внешнее должно быть слито с внутренним, так или иначе объединено — пусть даже лишь для того, чтобы систематически игнорироваться. И точно так же, как дипломатический протокол представляет собой преобразующую функцию для демонстрации официальной позиции по достопримечательным поводам, как повседневная вежливость является формулой признания возраста, пола и должности в мимолётных социальных контактах, так и речевая личность автора в более глубоком смысле демонстрирует его текст и его статус в его выступлении. Обратите внимание: никто не способен на лучшее ситуативно функциональное толкование конкретного индивида, чем сам этот индивид. Ведь если с ним самим или с тем, с чем его отождествляют, должны ассоциироваться какие-то вольности, то лишь он один может их позволить, не причиняя никаких обид. Если обувь жмёт, то разносить её может только тот, кто её надевает.

Таким образом, тот, кто подготовил лекцию, фабрикует для своего выступления некое «я», пригодное для использования аудиторией. Перформанс этого самоистолкования исполняется на кафедре. Более того, это умение управлять самим собой может стать для лектора образцом для взаимодействия в целом. Разумеется, всякий выступающий на сцене может напомнить вам, что, несмотря на свою обязанность выкладываться подобным способом для своей аудитории, он не обязан делать это для какого-либо конкретного её представителя, — как он мог бы это сделать при личном общении, — хотя надо признать, что на небольшом приёме, который устраивается в честь исполнителя после выступления, ему будет сложнее избежать этих невзгод взаимодействия лицом к лицу. Но именно в обмен на эти комические песни и танцы, на этот ограниченный пределами сцены перформанс доступности, на эту иллюзию личного доступа — в обмен на всё это исполнитель получает почести, внимание, аплодисменты и гонорар. За что я вам премного благодарен.

Но и это, дамы и господа, ещё не всё. Кое-кто хотел бы услышать некий заключительный тезис.

Текст предоставляет говорящему прикрытие для ритуалов перформанса. Всё так. Но можно утверждать, что этот фортель приносит и говорящему, и аудитории гораздо большую награду, чем те, которые я описывал выше. Ведь перформанс заставляет аудиторию и лектора относиться и к чтению лекции, и к её предмету как к серьёзным, реальным вещам, причём даже в том случае, когда выступление втайне задумывается с расчётом на развлекательный эффект.

Лектора и аудиторию объединяет утверждение некой единой пропозиции. А именно — что организованное выступление может отражать, выражать, очерчивать, изображать реальный мир — пусть и не совладать с ним — и что реальный, упорядоченный, в некотором смысле единый мир, который поддаётся постижению, всё-таки существует. (В конце концов, именно это отличает лекции от сценических номеров, неприкрыто задуманных в качестве развлечения.) Именно в этом, несомненно, и заключается подлинное обязательство лектора. В какой бы сфере он ни специализировался, к какой бы теоретической школе ни принадлежал и сколь бы ни склонялся к религиозности или атеизму, лектор подписывается под одним и тем же контрактом и служит одному и тому же делу — защищать нас от вздора (wind), с открытым забралом и всерьёз показывать, что лекция способна транслировать осмысленную картину какого-либо фрагмента реальности, а говорящий может обладать доступом к некой картине, достойной того, чтобы о ней рассказать.

Именно в этом смысле всякий лектор, просто в силу самого факта выступления перед аудиторией, является функционером интеллектуальной элиты, активно занимающим одну и ту же позицию. Повторю, что это за позиция: мир обладает структурой, эта структура поддаётся восприятию и передаче, а следовательно, выступление перед аудиторией и слушание выступающего — это разумные действия. Ну, и остаётся лишь добавить, что всё это становится возможным благодаря спонсорам данного мероприятия. Даже в том случае, когда говорящий негласно претендует на то, что лишь его научная дисциплина, его методология или его доступ к информации способны создать достоверную картину, за этим негласным притязанием стоит ещё одно негласное притязание, заключающееся в том, что достоверные картины вообще возможны.

Несомненно, некоторые публичные ораторы вырываются из круга единомышленников, но при этом они, конечно же, теряют возможность читать лекции, хотя для них явно остаётся возможность выступать с подиума в каких-то других жанрах. Те же, кто продолжает читать лекции, в своей речи должны притязать на некий интеллектуальный авторитет, и сколь бы обоснованным или необоснованным ни было их притязание на особый авторитет, их выступления предполагают и поддерживают саму идею интеллектуального авторитета в целом — идею, что через утверждения лектора мы можем получать информацию о реальности. Давайте уделим немного внимания такой возможности: это совместное допущение не выходит за собственные границы, а после лекции лектор и аудитория с полным основанием возвращаются к мерцающей, противоречивой и беспорядочной неопределённости своих непознаваемых жизненных обстоятельств.

1. В качестве иллюстрации того, о чём говорит Гоффман, можно привести анекдоты о Брежневе, читающем речи по «бумажке», например, когда Брежнев обращается к аудитории «Товарищи империалисты!», не заметив запятой после слова «товарищи». В ещё одном таком анекдоте Брежнев произносит слова «Наши трудящиеся идут на говно…», недоумевает, перечитывает ещё раз, вновь недоумевает, пока кто-то из стоящих рядом не подсказывает ему, что надо перевернуть страницу, после чего оказывается, что это была фраза «наши трудящиеся идут нога в ногу со временем». И в том, и в другом случае комический эффект возникает, в терминах Гоффмана, из-за разрыва единства автора, аниматора и принципала — прим. пер. ↩︎