Публикация трех мемуарных текстов художника Петра Васильевича Митурича (1887–1956), в том числе не известной ранее Записной книжки начала 1920-х, представляет собой первое полное издание этих автобиографических документов, включающее не только материалы о его собственном творческом пути, но и свидетельства о его близости с Велимиром Хлебниковым, после смерти которого Петр Митурич ощущал себя душеприказчиком поэта, посвятив свою жизнь пропаганде и публикации его поэтического наследия.

Книга представляет собой полное издание, без сокращений и купюр, трех автобиографических текстов Петра Васильевича Митурича.

В издание входят публиковавшийся ранее с купюрами «Санталовский дневник», охватывающий последние недели жизни Велимира Хлебникова в деревне Санталово Новгородской губернии (май-июнь 2022), где поэт жил в семье Митуричей, поздние «Воспоминания» художника (1942), а также неизвестная ранее Записная книжка Петра Васильевича (1921-1925), позволяющая уточнить многие факты творческих биографий Петра Митурича и Велимира Хлебникова.

Тексты подготовлены Сергеем Митуричем и Верой Митурич-Хлебниковой, примечания и комментированный указатель имен – Сергея Митурича.
Издание сопровождается рисунками П.В. Митурича из музеев и частных собраний.
Издание книги осуществлено при содействии Благотворительного Фонда поддержки культуры Андрея Чеглакова.

Ознакомительный фрагмент публикуется с разрешения издательства «Три квадрата»:

Круг мне известных знакомых Велимира

По приезде своем в Москву я вскоре побывал у Бриков. От них я узнал о том, как ехал Велимир сюда в санитарном вагоне и в каком виде он явился к ним¹. Л<иля> Ю<рьевна> при этом заявила, что приютить его у себя они никак не могут: «он хуже маленького ребенка», но что они будут принимать участие в нем и через меня оказывать всяческую помощь. Мне же поручалось «присматривать» за ним. У Бриков я бывал и до приезда Велимира, имея целью что-либо узнать от них о нем, брал рукописи для переписки особо. Они ко мне попривыкли и лишь с некоторой осторожностью относились к семейному человеку, совсем иного быта, склада, чем они.

В этот приезд свой я не почувствовал ничего неладного в их отношениях к Велимиру.

Я как-то предложил Велимиру пойти к Брикам. Он согласился. В это время Исаков предлагал печатать что-либо, но не было бумаги. Я от кого-то прослышал о том, что Госиздат получает 12 вагонов бумаги, и решил закинуть удочку у Бриков в сторону этого богатства.

Поболтав о том, о сем с Бриками и Маяковским (к счастью, никого у них не было в эти часы, и они бездельничали). Я рассказал им, что у нас открывается возможность печатать велимировские вещи, и все уже налажено, но вот бумаги достать не можем. Я не ожидал, что это заявление их так уязвит. Они сразу все заговорили, подавляя реплики друг через друга. Почему Велимир хочет печатать где-то на стороне свои вещи, пусть им дает, и они будут их продвигать в печать. «Вы не думайте, что Вам удастся что-то больше и выгоднее сделать где-то на стороне». При этом Брик торжественно и назидательно изрек: «Книги легко писать, а печатать весьма трудно и вот вы узнаете это на своей шкуре». Я возражаю, говорю, что у них есть ряд вещей Велимира и они не могут их напечатать. Слышал, будто бы уже сосватали в Госиздате «Ладомира», но приехал Асеев со «Стальным соловьем», и сухая кочка издательских возможностей была занята им, не без содействия, конечно, Бриков и очевидно за счет «Ладомира», так как тут же он был снят с плана.

Мне возражают, что это ничего не значит, сегодня нельзя, а завтра можно будет. И слышать не хотят, чтобы печатать где-то на стороне. Я был очень удивлен таким оборотом дела. Казалось бы, нужно радоваться, что в то трудное издательское время объявилась какая-то новая возможность печати, и при нормальных товарищеских отношениях мы имели право рассчитывать на поддержку такого предприятия. Ясно было, что это стоило героических усилий и крайнего бескорыстия, на которое шел сам автор, желая лишь фиксации своих трудов.

Но все это не принималось во внимание и тут была заложена «собака», мне тогда неизвестная. Разговор происходил в присутствии Велимира. Он сидел в сторонке молча и не проронил ни одного слова, будто бы дело его не касалось. Ни одним движением мускулов лица он не говорил о том, что он как-нибудь реагирует на весь этот инцидент.

Брики и Маяковский, в свою очередь, ведя со мной горячую беседу, совершенно к нему не обращались. Будто бы у них уже была на этот счет договоренность и стоило лишь меня убедить, как нужно поступить. Будто бы от моей воли и желания все зависело. Раз так, то я решил, что пытаться печатать мы будем и без их помощи и, если они этому не сочувствуют, то это меня крайне удивляет, но я надеюсь, что, если мы окажемся удачливыми в своем предприятии, то в конце концов заслужим их «снисхождение».

Они были уверены, что у нас ничего не выйдет и довольно мирно с нами расстались. Велимир молча шел домой. Ему было близко, а мне на Арбат.

Мы продолжали с Исаковыми продвигать дело напечатания произведений Велимира, начиная с «Зангези». Однажды Велимир исчез из Москвы. Оказывается его увез под Москву к своей знакомой или родственнице некий скрипач Рейнгбальд (известный больше своими хулиганскими выходками и пьянством). Там Велимира плохо приняли грубые и невежественные люди (как потом говорил сам Рейнгбальд), и Велимир, не имея денег на проезд в поезде, ушел пешком оттуда. Когда он заявился к нам, то коротко сказал, что был где-то под Москвой и оттуда пришел пешком, сделав 20 километров. При этом он имел вид бодрый, внушавший уверенность за его физическую прочность.

Безденежье наше с Велимиром продолжалось. Я был на полном иждивении Исаковых, и мне было легче это переносить. Велимир всегда получал обед тоже, как только появлялся к Исаковым, но он стеснялся, а иногда и не по пути было это делать, тогда он оставался на произвол судьбы, которая не всегда его баловала.

Однажды, идя со мной вместе по бульвару, он сказал, что некий Абих ему должен 20 золотых туманов персидских², что составляло, конечно, большое богатство на наши деньги. Он живет тут, недалеко от храма Христа миналом 10 туманов.
Спасителя. Проходя по площади у храма, которую мы пересекали, идя к дому военной академии восточных языков, Велимир вспомнил, как некогда тут спасался Дмитрий Петровский, улепетывая как заяц от сторожей Румянцевской библиотеки. Они преследовали его за кражу рисунков, выдираемых им из книг³.

Для меня Петровский тогда был совершенно неизвестной личностью, и я не обратил на это замечание должного внимания. Мы пришли в дом, где по пропуску нас впустили пройти к Абиху, в общежитие Академии. Большая комната, большой стол, тут же кровати. Пьют чай с хлебом и сахаром несколько военных и одна женщина. В их числе и Абих. Нас принимают как старых знакомых, вернее, Велимира и меня заодно с ним. Усаживают, дают чай. Расспросы о житье-бытье. Велимир молчит. Я рассказываю, что неважно, а тут еще малярия навещает, что весьма ухудшает положение моего друга.

Опять та же картина, как и у Бриков, идут вопросы ко мне, но обращенные к Велимиру, и я на них отвечаю, стараясь напомнить Абиху о том, что пора бы ему вспомнить о его долге. Что это было бы весьма кстати, но он и глазом не моргнул на этот счет. Стали говорить об издательских делах, и я говорю, что кое-что намечено к изданию и даже собираемся издавать законы времени «Доски судьбы». Тут слушатели оживленно стали возражать и собственно не изданию их, а против самого учения о времени Велимира, объявляя его идеалистическим учением, не совместимым с марксистским миропониманием.

Мне было не под силу вести полемику с ними, новоиспеченными марксистами, которые тут же в академии подковывались на все четыре. Смутно помня кое-что из «Капитала», который я штудировал еще будучи в корпусе, я не мог убедительно на их языке парировать доводы, настаивая лишь на одном, что диалектический материализм, как метод познания природы, в законах времени получит лишь твердую опору и ни в каком случае не противоречие, даже в случаях противоречия данным причинностям. За доказательствами своей мысли я не раз с мольбой устремлял свой взор к Велимиру, не будучи даже уверен в своих туманных формулировках. Мне, наконец, стыдно стало, что я взялся защищать такую высокую для моей эрудиции мысль и готов был отступить признанием своей несостоятельности, как вдруг Велимир, который все время молчал, будто бы его это не касается, тихим голосом, но скороговоркой заявил: «Сами вы никакие не материалисты, а всего-навсего окрасившиеся интеллигенты, нанявшиеся не подпускать близко всякую мысль независимо от ее содержания, если она не носит красного ярлыка». И замолчал. Я ожидал взрыва негодования от красного офицерства, оскорбленного прямо в лоб, без всякого смягчения удара. Все молчали, огорошены были здорово, но никакого негодования, ни даже недовольства никто не выразил. Один товарищ, не принимавший участия в беседе, лежал на кровати. Он повернулся и, уткнув нос в подушку, засмеялся. Мы встали, распрощались и ушли.

Абих был сослуживец Велимира по персидскому фронту, там он и присвоил золотые туманы Велимира. Идя домой, я говорю Велимиру, что Абих подлец, у него это на лбу написано. Велимир добавляет: «Да, это так, он одного пленного перса отправил с фронта в тыл, вручив ему письменное приказание о том, что по прибытии его в направляемую военную часть он был бы расстрелян. Но тот, не будь дураком, узнал содержание бумаги и скрылся»⁴.

В это время мы с Сережей Исаковым занялись печатанием на литографском станке первого номера «Вестника Председателей Земного шара». Я нарисовал текст на корнпапире, Сережа изучил где-то способ перевода и закрепления его на камне. Отретушировали срывы и неудачи и тиснули сотню экземпляров. Захватываю десяток лучших оттисков и отправляюсь к Велимиру. Он дома пишет. Его глаза улыбаются при виде «Вестника». Разворачиваю, показываю. Есть досадные ошибки в формуле и лишнее слово в стихах «отречения», которое он забыл зачеркнуть, переписав с новой строки, а я не понял и все переписал, получилось трижды повторенное слово. Вот что значит не писатель и излишняя робость. Но Велимир успокоил: «Это ничего, пустое».

Идем сегодня вечером в Политехнический музей на выступление Маяковского «Чистка поэтов»⁵. Когда подошли к подъезду, увидели, что народ уже теснился и видно было, что интерес к выступлению Маяковского повышенный, пахло скандальчиком.

Маяковский будет чистить поэтов, прочистят, конечно, и его. Хлебников заявил контролю, что мы свои на вечере — писатель и художник, и нас пропустили. Мы пошли в артистическую за кулисы. Там в сборе «вся семья», Брики и Асеевы. Маяковский понуро сосредоточен, очевидно, обдумывает свои экспромты к публике. Полный зал его ждет. Наконец, начинается «заседание». Мы остаемся в артистической. Я усаживаюсь на диван рядом с Л. Ю. и показываю «Вестник». Она хмуро читает, волнуется и, наконец, замечает: «Написано безграмотно в фразе: вестник будет писаться иглами дикообраза, слово дикообраз написано через два "о", нужно через одно». И вообще она не понимает, зачем и кому нужна такая большая и пустая простыня? И потом начинает опять упрекать меня, зачем я печатал где-то на стороне Велимира.

Когда мы собирались еще дома у Велимира, я, предвидя подобный разговор, просил Велимира перечислить мне названия его вещей, которыми располагает портфель Бриков. Их оказалось 12 крупных вещей и более. Из них мне были известны только три, остальные они мне не показывали, несмотря на многократные просьбы показать все, что у них имеется.

Затем, идя по дороге к музею, Велимир заявляет, что Маяковский не стесняется красть у него, так, например, в его вещи «Война и Мир» целые строфы взяты из его ненапечатанных вещей. Так что выходило, что если и нужно кого-либо чистить, то в первую очередь самого Маяковского. Но это дело было за облаками наших земных дней. Чистил сам Маяковский. Но атмосфера в присутствии Велимира весьма была напряженная. Тогда я даже недооценил этого напряжения, так как наружные приятельские отношения сглаживали острые углы, которые Велимир с каждым шагом все больше и больше обнажал.

1. «Приехал Витя Хлебников! В одной рубашке! Одели его и обули. У него хороший вид, только чересчур интеллигентный». Из письма В. Маяковского Л. Брик от 2.01.1922. Цит. по: Катанян В. Маяковский. Литературная хроника. М., 1956. С. 162. ↩︎
2. Туман — денежная единица Персии, имевшая хождение до 1932 года. Выпускались золотые монеты номиналом 10 туманов. ↩︎
3. Пересказ эпизода из рассказа Хлебникова «Малиновая шашка», см. также примеч. на с. 182. ↩︎
4. Очевидно, поэт пересказывает известные фольклорные сюжеты, особенно хороша эта игра слов с «золотыми туманами», которые якобы задолжал Хлебникову Абих. ↩︎
5. «В пятницу, 24 марта 1922 г., в 8 ч. вечера, окончание чистки современной поэзии. Чистит Маяковский…» (из афиши) ↩︎