18 февраля в «Смене» пройдет презентация новой книги философа Юк Хуэйя «Фрагментация будущего». В восьми эссе автор размышляет о кризисе идей Просвещения, переосмыслении модерна и вызовах современного мира — от пандемии до развития искусственного интеллекта. Хуэй обращается к китайской философии, сопоставляя ее с европейской традицией, и анализирует, как различия культурных мышлений влияют на наше понимание технологий, природы и будущего.
В преддверии события делимся с вами лекцией «Рефлексии Азии в нашей душе» Алексея Маслова — востоковеда, профессора, доктора исторических наук, директора Института стран Азии и Африки МГУ имени М.В. Ломоносова и руководителя проекта Academia Asiatica — которая прошла на фестивале «по краям» от нас и издательства Ad Marginem в 2025 году.
Сегодня мы поговорим об Азии — но не о том, как она развивается, а том, как это все отражается в нашей душе. Я постараюсь показать несколько вещей, которые являются принципиально важными для нас и с точки зрения современного развития наших взаимоотношений, и с точки зрения зрения того, как мы вообще воспринимаем Китай, Японию и Корею. Один из главных тезисов, который я сегодня постараюсь продемонстрировать, заключается в том, что многие вещи, которые мы думаем об Азии, на самом деле виртуальные, фантазийные и часто не совпадающие с реальностью. Несмотря на сближение и на то, что сейчас доехать до Китая никакой сложности не представляет, в реальности мы до сих пор живем во многих иллюзиях, которые формировались столетиями. И хотя с точки зрения экономики и политики происходит постоянное сближение, с точки зрения именно культуры мы по-прежнему находимся в каких-то стереотипах. Кстати, Китай находится в таких же стереотипах в отношении нас. Здесь все хороши.
У нас есть несколько стереотипных представлений о том, что такое Китай, Япония, Корея. Ну, во-первых, если я спрошу, с чем у вас ассоциируется Китай, я имею в виду древний Китай, все скажут: Конфуций, Великая Китайская стена, чайная церемония, а также ушу, цигун и так далее. То есть, это ряд символов культуры, которые постоянно транслируются. Скажу честно, что если большинство китайцев на Великую Китайскую стену и ездили, то Конфуция китайцы в подлиннике не читали, и какой-нибудь заезжий зарубежный лектор расскажет вам о Конфуции больше, чем сам китаец. Точно так же и с чайной церемонией, которую любят у нас воспроизводить, расставляя чашечки, помешивая метелочкой… На самом деле это все было «воспроизведено» для иностранцев. Сами по себе китайцы так чай никогда не пили. Они просто посмотрели, как японцы грамотно продают свою чайную церемонию, и воссоздали ее якобы по мотивам древности. Сегодня любой иностранец, а также китайцы, которые хотят пригласить гостей, с большой радостью приглашают людей на сложные чайные церемонии. Это пошло по всему миру. Во многих российских городах открыты различные чайные домики, где под видом древней церемонии воспроизводят, как говорится, протокол, созданный в 80-90-х годах XX века. В этом нет ничего плохого, потому что это как раз яркий пример того, что иностранец, в том числе и мы, хочет видеть в Китае — мудрость, неспешность, экономическое величие и так далее. Это, конечно, все обуславливается некоторыми образами, которые столетиями создавались.
Для многих Китай — это прежде всего китайские мастера. Это было создано Голливудом и Гонконгом, начиная с 50-х годов и дошло до сегодняшнего момента. Брюс Ли, Джеки Чан, Мулан, Кунг-Фу Панда и так далее — это образ чудовищного, дикого мастерства. Но было ли оно по-настоящему? Сейчас не буду в это дело вдаваться, но, например, когда первые иностранцы в конце XIX – начале XX века приехали в Китай и начали соревноваться с китайскими бойцами, китайские бойцы проигрывали, проигрывали в пух и прах. И все эти красивые фильмы, например, про Ип Мана, который избивает иностранцев, которые оскорбляют Китай, — это, конечно, часть восстановления национального достоинства. Это картинка с той стороны, которая транслируется. Мы с радостью ее воспринимаем, потому что так уж привыкли, что китайцы — это большие, великие мастера.
Есть и другое представление, что Китай — это колоссальная философская мудрость. Это стереотипы, которые сначала сложились в западном сознании в 50-е годы, а потом постепенно пришли и к нам. Что такое Восток для Запада 50-60-х годов? Прежде всего, это философия, философия дзен-буддизма. И одним из основных проповедников дзен-буддизма был пожилой человек — Тэйтаро Судзуки, японец, который не был монахом, но несколько раз приезжал в США. Его книги в 50-е годы стали переводиться на все языки мира, в том числе и на русский. И отсюда же Запад, прежде всего США, Великобритания, а потом и Советский Союз, узнали об удивительном учении дзен-буддизма, которое абсолютно раскрепощает сознание. И оно очень точно легло на позиции того времени. Я напомню, что 60-70-е годы в США — это антивоенная позиция, борьба с войной во Вьетнаме, требования мира. И вот приезжает Тэйтаро Судзуки, который рассказывает много интересных вещей. Он говорит, что на самом деле не надо привязываться к конвенциям, что мир — это иллюзия, что мир — это радостно, мир — это спонтанное сознание. Надо отвечать внезапно, отвечать глупыми ответами на серьезные вопросы. Это всем очень нравится. Много движений — битники, хиппи — принимают дзен-буддизм. Хотя на самом деле в Японии — это сложная монашеская дисциплина. Так же, как и в Китае, — его прообраз, чань-буддизм. Но это никого уже не интересует. Интересует всех свобода сознания. И под воздействием дзен-буддизма работают очень многие талантливые композиторы, художники. Пишут сочинения различные авторы. Например, Сэлинджер пишет «Над пропастью во ржи». Это протест против западных конвенций, протест против удушающей системы.
На самом деле такое происходило не впервые. Еще до этого на Востоке искали то, чего, как казалось, не хватает на Западе, — свободы и мудрости. Вспомните, когда наступает кризис XIX века, это кризис вообще в Европе, предвоенная ситуация, потом Первая мировая война, — куда люди обращаются? К Востоку. Начинается проповедь учения Блаватской, Рериха, которые, конечно, читали какие-то восточные труды, но большими специалистами не были. Самое главное — они не были реальными посвященными, они не обучались в общинах, но они очень грамотно рассказывали о том, какая должна быть мудрость. И вот именно в XIX-XX веках, вплоть до середины XX века, идут рассказы про мудрецов, махатму. То есть, где-то там, на Востоке, есть мудрость. Это проблема не Востока, это проблема западного сознания: когда нам хочется достроить то, чего не хватает в нашей культуре, — величайшую мудрость.
И Восток — прежде всего Китай и Индия, а потом и Япония — стали местами, где размещается эта мудрость. Так это и укоренилось. И до сих пор очень многие люди, как вы знаете, едут в Индию, в ашрамы, или в Китай, ищут каких-то мудрецов, даосских мастеров, утыкаются обычно в туристические центры, им выдают красивые дипломы с красной печатью, которые они получают буквально за неделю. Потому что реальный Восток характерен именно тем, что он готов вам продать все, что вы готовы купить. Вы готовы купить мудрость за неделю — не проблема, вам поставят печать.
Так вот, когда-то с Тэйтаро Судзуки началось увлечение восточной мудростью. К ней присоединяется очень много людей. Например, с Махариши встречается группа The Beatles. Стив Джобс медитирует — хотя, считается, что он никогда не был в Индии. Тем не менее, увлечение восточной медитацией становится главной частью дзенской упрощенной традиции. И до сих пор фирма Apple (по крайней мере в своей итерации еще десять лет назад, когда был Джонни Айв) пользуется упрощенными белыми формами, белым дизайном. Это во многом идет как раз со стороны дзенской простоты. Многие известные люди уходят в японские монастыри. Например, певец Леонард Коэн, автор одного из самых знаменитых гимнов Hallelujah, несколько лет прожил в японском монастыре, долгое время медитировал, каялся в том, как он грешил в молодости пьянством и всякими запрещенными веществами, и в итоге нашел покой. Правда, эта история закончилась не очень хорошо, потому что его японский учитель был обвинен в растлении девушек, и это сбило его с толку — все upside down получилось. Это как раз техника передачи мастерства.
Все это вместе называется ориентализмом. Ориентализм — это не то, что есть на Востоке, а это наше восприятие Востока и «преломление» через те нормы и формы поведения, которые мы приписываем Востоку. Ориентализм идет волнами: иногда поднимается в виде мудрости типа Блаватской и Рериха; иногда уходит в кинематограф и художественные формы; иногда ориентализм виден через псевдовосточные мотивы, например, «Половецкие пляски» — я имею в виду у Мусоргского, увлечение Пушкина Востоком и так далее. То есть, ориентализм — вещь, которая возникает и уходит. И, кстати говоря, очень многие размышления о том, как сегодня надо воспринимать Китай или Японию, обусловлены, за редким исключением, именно ориенталистскими направлениями.
Есть и другая история, связанная со страхом перед Востоком. Перед вами обложки некоторых книг, которые вышли, начиная с 90-х годов и до сегодняшнего момента, которые пугают нас, что Китай скоро всех захватит. Самая известная книга появилась еще в 90-х годах, она много раз переиздавалась, называется она The Coming Collapse of China («Приближающийся коллапс Китая»). Ее идея заключается в том, что в Китае все настолько неправильно построено, что экономика настолько нерыночная, что в конце концов Китай изнутри взорвется и потянет за собой всю мировую экономику. Вот прошло с того времени более 30 лет и ничего страшного не случилось. Причем это писал не какой-то журналист, это писал американец, который долгое время работал в посольстве в США, то есть, казалось бы, он изучал тематику.
Есть и самая знаменитая, пожалуй, книга (и фильм по ней), которая была написана нынешним советником Трампа по Китаю. Называется она Death by China («Смерть от Китая»). На обложке этой книги изображены США, в которые китайская рука втыкает нож, и оттуда течет кровь. Ненависть Трампа к Китаю буквально, наверное, обусловлена тем, что он все-таки прочитал эту книгу или, по крайней мере, какие-то ее первые страницы. На обложке книги China Is Going to War — Великая Китайская стена, которая разрушается, и оттуда выпадают кирпичи. Это идея того, что Китай стал настолько большим и настолько мощным экономически, что любые девиации и изменения сразу приведут к коллапсу в мире, в экономике, прежде всего, в политике. И это, кстати говоря, очень интересный подход, потому что он тоже не новый.
Я напомню, что конец XIX – начало XX века — время боязни «желтой опасности», «желтой угрозы» в России. «Желтую угрозу» не мы изобрели. Это на Дальнем Востоке часто говорили, что Китай вот-вот должен расшириться и захватить часть сегодняшней современной России. Идея заключается всегда в том, что в Китае настолько много народа, что им негде там уместиться. Поэтому, конечно, они в конце концов всех захватят. Мало кто пытается посмотреть на цифры и увидеть, что в Китае количество людей не увеличивается, а уменьшается. В Китае идет падение демографии, и сегодня в Индии жителей больше, чем в Китае. Но это никого не интересует. Более того, из приграничных районов, которые противостоят России, это провинция Хэйлунцзян, то есть Северо-Восток Китая, — из них идет отток населения, потому что, как и все люди, китайцы не любят жить в холоде и в плохом развитии, и они уходят.
Но всех остальных реальность мало интересует. Почему так происходит? Неужели сложно проверить цифры? На самом деле нет, не сложно. Но, во-первых, реальность очень плохо продается. Продается всегда очень хорошо «пугалка». И это еще одна вещь, которая заложена в нас, как и странный ориентализм. Он, как я уже сказал, имеет истоки скорее не столько политические, сколько художественные и культурные. Существует такой подход, что все на самом деле очень просто. Вот, например, книжечка чудесная «Конфуций за 30 минут» (очень хорошее название). Еще одна — «Китайский за 30 дней». А вот и издание «Как стать самураем», тоже минут за 30… То есть, все очень просто, не надо заморачиваться. Вы будете смеяться, я подошел к киоску, когда увидел книжку «Конфуций за 30 минут», и подумал, кто же это написал такой бред… Вы знаете, я увидел там свою фамилию, потому что какое-то издательство просто взяло выжимку из моей вполне научной книги про Конфуция и дало этой брошюре название «Конфуций за 30 минут». Продается на ура, лучше, чем любая научная книга. Почему? Потому что все хотят, чтобы все было быстро и просто. Точно так же есть курсы «Цигун за 10 дней», «Медитация за месяц» и так далее. Вот, на самом деле, это еще одна ориенталистская вещь, потому что упрощение — часть ориенталистской традиции. Точно так же, как сегодня в интернете есть, масса курсов, как можно выучить китайский язык за полгода, за год. Честно скажу, как человек, который все-таки говорит на китайском и был долгое время переводчиком, — нет, это невозможно. Не верьте этому. Но понятно, что если я вам скажу: «Вы знаете, чтобы выучить китайский язык, нужно минимум три года базового курса и лет пять постоянного», — вряд ли вы пойдете ко мне учиться.
Образ Китая, и Востока в целом, либо загадочного, либо упрощенного формировался, прежде всего, через кинематограф, потому что первоначально в Китай мало кто приезжал. Это началось довольно давно. Например, вот плакат фильма «Сломанный цветок», который вышел в 1919 году. Он рассказывает о том, как в Лондоне живет прекрасная британская девушка, которую время от времени избивает отец и над ней все издеваются. Вдруг она встречается в Лондоне, как там сказано, с «желтым человеком», то есть с китайцем, которого, естественно, играет европеец, которому просто подвели немного глаза. Он ее успокаивает, между ним даже нет романа, это просто мудрость, которая успокаивает британскую девушку. В конце концов отец ее убивает. И последняя сцена фильма: жестокий отец-боксер и китаец смотрят друг на друга и убивают друг друга. В общем, это не хэппи-энд совсем. Это только один из подобных фильмов, их выходило много. Такие ленты производили впервые перестройку в сознании, что китайцы — это не те люди, которые работают в прачечных или на строительстве дорог. Это люди, в которых есть человечность и мудрость. Они приближали образ китайцев к европейскому, к западному сознанию. Но интересно, что в кинематографе китайцев играли не китайцы. Вот, например, знаменитый фильм «Кунг-Фу», который рассказывает о странствующих монахах. В нем снялся известный на тот момент американский актер Дэвид Кэррадайн, который закончил тоже очень грустно (задушил себя после приема не очень хороших средств). Так вот, это был супер нашумевший боевик, в котором Кэррадайн бродит по Китаю, с кем-то сражается, убивает кого-то одним пальцем… Очень интересно, что Востоку не доверяли рассказывать о самих себе — лучше давайте мы сами покажем, как это все должно быть. Это постепенно влияет на людей. Безусловно, помимо этого где-то в глубине развивалось востоковедение, развивались изучения Востока, но эта наука — всегда очень узкий стрим, который обычно не выходит на люди. Это сложные статьи, которые мало кто читает, это сложные книги, которые надо понимать. Но вот Восток хорошо очень продавал себя в массовой культуре. И в конце концов мы пришли к удивительной вещи. Мы пришли к тому, что вообще восточная реальность никого не интересует. Есть то, что называется, гиперреальность — это абсолютные симулякры того, как должен выглядеть Восток и как он должен «работать».
Точно так же сегодня мы к этому возвращаемся даже на уровне популярного изложения российско-китайских отношений. То есть, когда мы ограничиваемся лозунгами и мало кто понимает, какая сложность за этим стоит. Вот несколько книг — «Философия туриста», «Пост-Европа», «Это не случайно» — которые только что изданы и которые я рекомендую прочитать. Это рассказы, в данном случае японских авторов, есть и китайские, о самих себе и о событиях. Когда каждое первое сентября я читаю первую лекцию для востоковедов, я объясняю простую истину: все, что мы делаем, и вся наша методика заключается в том, чтобы залезть изнутри в голову китайцам, арабам, японцам и понять, как они думают. Не что мы о них думаем, а как они думают. И на этой основе уже начать выстраивать с ними отношения, изучать историю, филологию и многое-многое другое. Но самое главное, как сделать это. Конечно, хорошо бы выучить китайский язык и пойти расспрашивать китайцев, но они испугаются и замкнутся. Поэтому надо прочитать для начала книги, которые описывают интересные переживания самих японцев, китайцев и так далее относительно каких-то событий.
Абсолютно чудесная книга «Это не случайно». Чем она чудесна? Это рефлексия японки, которая оказалась за рубежом в момент трагедии на Фукусиме. Помните, атомная электростанция, утечка воды… Для нас это было событие, потому что оно произошло недалеко от российских берегов, Китай обвинил Японию, что она плохо охраняет свои атомные электростанции, — то есть, мы рассматриваем это как событие политическое. А в этой книге мы видим совсем другое описание. Это дневник по дням, когда человек переживает то, что происходит в его стране, будучи оторванным от этой страны. Автор приехала читать лекции в Европу, она не может понять, что происходит, она пытается расспросить, кто погиб, кто жив, что случилось с Японией. И через этот текст мы начинаем понимать психологию японца — человека, который всю жизнь в течение многих поколений живет на острове. С этим островом всегда что-то плохо, я вас уверяю: то землетрясения, то цунами, то войны. В Японии даже есть известная легенда, что все землетрясения происходят из-за того, что где-то под камнями живет огромная рыба, сом. Когда идет землетрясение — значит, сом пытается выбраться из внутренней пещеры. Тут же возникает мужественный герой, который стремится заткнуть сома обратно вниз. И вот эти изображения сомов и героев, которые борются с водной стихией, развешаны в Японии повсеместно. Человек, который приезжает в Японию просто посмотреть на Киото и Токио, не понимает психологию этого постоянного ужаса, в котором живет страна. И читая эту книгу, мы видим, что такое травмы, нанесенные историей, нанесенные постоянной трагедией Японии. И она становится нам ближе. Вот это и есть переживание носителя культуры. Да, это не рядовой носитель культуры, это, конечно, писательница, поэтесса, философ, но в любом случае это боль.
Или, например, очень интересная история «Философия туризма». Не буду пересказывать, это известный автор Хироки Аздума. Оказывается, что, хотя туристы приносят деньги, им радуются не все. Та же Япония трясется над каждым клочком земли, потому что обитаемая часть страны не очень велика. В Японии всего лишь 9% земли можно использовать под сельское хозяйство. Все остальное — камни, необрабатываемые поля и история. И вот Япония, с одной стороны, очень хочет показать себя, а с другой стороны, приедут туристы — и что они сделают? Они же не понимают. Туристы варвары. Они хотят посмотреть, собственно говоря, то, что обычно им и показывают. И вот «философия туриста» — это как раз показать туристу то, что он хочет посмотреть, и не показывать то, что ценно, потому что он разрушит, он же варвар. И это тоже трагедия. Япония, несмотря на большое население, — страна с маленькой территорией. Когда мы видим переживания, это очень интересно. Почитайте китайских авторов, и вы поймете, что китайцы, японцы, индийцы, они переживают не за то, что мы думаем. Мы то думаем, они все переживают за развитие экономики, за войну и мир. Да нет, конечно, они переживают за свою территорию, потому что Азия очень маленькая для них.
И вот мы подбираемся к еще одной очень важной теме. Что такое Азия для азиатов? На слайде слева — Великий Шелковый путь, каким он был раньше. Справа — современное развитие Шелкового пути. Надо понимать, что Китай — страна, которая долгое время не имела никаких границ. Сила китайского императора распространялась ровно туда, о чем он думал. Вообще первая граница была проведена лишь в середине XVII века. Это время, когда в Европе уже есть государство, когда уже все «нарезано», когда все воюют за какие-то куски территории. В Китае нет ни одного договора о границе. Первый такой был заключен, естественно, с Россией, которая давила на Китай сверху. Тогда Китай впервые узнал, что есть граница, которая прописывается на бумаге. Китай считал, что нет границ, и весь мир (это очень важный момент психологически) — это поднебесная, находящаяся под небом. Она принадлежит правителю Китая, сыну неба. И поэтому, конечно, его занимали прежде всего территории, где живут подданные Китая, которые платят ему налоги и которых он окормляет. Но, в принципе, для Китая идея была очень простая: надо как можно больше расширяться, потому что Китай (еще это очень важный пункт для понимания нынешнего Китая) — это страна, рожденная не завоеваниями, а торговлей, исключительно торговлей. Любой китаец, любой китайский правитель, от древних императоров до нынешнего Си Цзиньпина, мыслит в этом смысле одинаково: хорошо все, что позволяет развивать торговлю. Китай меньше всего интересует, какое правительство, какие руководители находятся на этих территориях. Неважно. Если они пропускают товары — они чудесные люди. Если они заключают торговые соглашения, устраняют налоги — это самые лучшие друзья, с которыми можно общаться. Ну и если на этом фоне вырисовывается человек, подобный Трампу, который вводит тарифы, он, конечно, варвар, потому что он не понимает, что люди хотят торговать, а не воевать.
Эти рассуждения, они, конечно, кажутся примитивными, но на самом деле они очень хорошо работают. Китай всю жизнь, на протяжении столетий, производил огромное количество товаров. Это связано было еще и с тем, что если посмотреть на карту, Китай лежит сразу в нескольких климатических зонах. На Юге можно делать рис, на Севере — просо и так далее. И все это надо было продавать. Европа по-другому сделана: Европа — это все-таки маленький кусочек, где практически все лежит в одном климатическом поясе. Конечно, большие специалисты отличают немецкие вина от французских, но в реальности больших различий нету. И вот в этом смысле Китай всегда все производил — до начала XIX века вообще 35% мирового ВВП. Сегодня — 18%. Китай традиционно сам не торговал по Великому Шелковому пути. Он отдавал товары арабским и персидским купцам. И основной язык общения во время торговли был персидский — фарси. В этом смысле Китай породил первую глобализацию — с III века до нашей эры до XVII века нашей эры. Китай производил, арабы и персы торговали, и целый ряд людей обслуживал эту торговлю. Например, почему появился еврейский банк? Потому что сюда везут товары, а из Европы мало что можно продать в Китае. Поэтому везли камни, украшения, золото, серебро. Так что Китай родился как торговая страна и расширялся тоже за счет этого. Вся территория Китая расширялась именно за счет торговли и не расширялась в те регионы, где торговать было сложно или невыгодно. Почему Китай мало расширился на Север? Почему Дальний Восток достался все-таки России, а не Китаю? Да потому что там не с кем торговать было. Там очень маленький, как мы бы сказали, рынок.
Китай хорошо развивался, пока не сделал одну ошибку. Китай считал, что пока идет торговля, ни одному нормальному человеку не придет в голову воевать, потому что это разрушает торговлю. Но европейцам пришло в голову воевать. Вот что произошло: сначала китайцы, индийцы, арабы продавали в Европу массу товаров и подсадили Европу на товарный бизнес. Именно оттуда проходит шоколад, вина, кофе, какао, чай, естественно, и нехорошие вещества. Все идет с Востока. Чайные дома открываются повсеместно. Восточная торговля — это то, что оживляет европейскую жизнь. Европейцы закупают это, но потом оказывается, что они благодаря открытию огромных рынков в Латинской Америке получают избыточное золото и серебро. Теперь не они покупают, они сами приезжают в Индонезию, Малайзию, Китай и скупают на местах. А потом в XVIII-XIX веках приходит мысль: «А зачем покупать, когда можно отобрать?» — начинается колониальный захват. Для азиатских стран этот подход был непонятен. Зачем захватывать, когда мы и так продаем по разумным ценам? Вот здесь возникает сшибка подходов. Западный очень агрессивный, на самом деле, подход. И он обусловлен во многом, как ни странно, агрессивной христианизацией, потому что ни Китай, ни Япония, ни Индия не старались же продвинуть свои религиозные идеи, — не было, например, конфуцианских проповедников. А христианские, конечно, были. И проповедь религии, она идет по тем же самым путям, что и торговля. Точнее, торговля следует за проповедью религии. В конце концов к XIX веку практически все азиатские страны оказываются захваченными. У Китая не было военно-морского флота. Это поразительно. Китай не торговал по морю, потому что он сдавал товары сухопутным торговцам. Китай быстро проигрывает все. И вот когда сейчас Китай пытается возродить свою основу, он же идет теми же самыми путями. Китай теперь считает, что надо не только производить товары, но и самим поставлять эти товары. Китай по всем регионам мира вкладывает деньги в развитие дорог, железнодорожных путей, покупает порты, в том числе и, например, в Греции (порт Пирея прилежит Китаю), по Средиземному морю, пытался купить порт Гамбург и Роттердам. При этом Китай старается не столько захватить территории, сколько, как мы бы сегодня сказали, хеджировать свои риски. Потому что для Китая важно не повторить ту ошибку, когда Китай не контролировал эту инфраструктуру. Так что, Китай и вся Азия — это страны, которые хотят не столько воевать, сколько агрессивно и мощно торговать, потому что им есть, чем торговать.
Здесь мы подходим к еще одному важному моменту, который мы должны понимать изнутри цивилизации. Вся история Китая и многих азиатских держав в этом регионе распадалась четко на два вектора развития. Один мы бы назвали континентальным, когда страна развивается вдоль сухопутных границ. А второй — это морской вектор, когда страны развиваются по морю. Вообще, казалось бы, надо развивать и то, и другое. Вот у Китая есть выход к морям — значит, Китай должен и по морю развиваться. На самом деле ни у одной страны никогда не хватает сил развивать и то, и другое. Либо-либо. Вот Китай всю жизнь развивался как континентальная цивилизация. Он расширялся из центра Китая на Запад, на Юг, захватывая много царств, и немного на Север. А по морям он никуда не шел. Хотя до XV века китайцы плавали очень широко. Знаменитый китайский генерал мусульманин Чжэн Хэ, считается, даже раньше Колумба оплыл как минимум три раза земной шар. Он бывал в Африке, бывал во многих странах, но потом китайский император, который финансировал это все, сказал: «Ради чего? Это же расходная статья». Так что, все, чего добился Чжэн Хэ — он привез жирафов в Китай. Это, конечно, было здорово, но император счел: ну хорошо, повидает Чжэн Хэ подданных Китая в других регионах (считается же, что они кругом там живут), но торговать с ними бессмысленно, слишком далеко везти. Если они хотят что-то купить, пускай сами приезжают. И Китай перестал финансировать морские путешествия, поэтому весь китайский флот был прибрежным, и он плавал только в район современной Индонезии, Малайзии, куда переселялись китайцы. Страна ушла с морей и развивалась как континентальная держава. Так было исторически, начиная с глубокой древности. Но здесь же есть свои соперники.
Дело в том, что Китай, упираясь в северные границы, встречается там с огромной евразийской цивилизацией, не с Россией — в древности ее просто не существовало как государства в этом районе. Китай сталкивается с разными северными варварами — это племена, которые просто исчезли сегодня. Тангуты, тюркские племена, гуны и так далее. А потом в XIII веке Китай захватывают монголы. Собственно, Китай становится частью Великой Монгольской империи и внук Чингисхана Хубилайхан садится на трон. Потом в XVII веке Китай захватывают маньчжуры. Как раз из Маньчжурии — из региона, где находится в том числе частично и Россия сегодня. Маньчжуры — это не китайцы. это тюркские племена, которые захватывают Китай. То есть Китай все время захватывали северные народы, на него все время давили из Евразии. И Китай бросал все свои силы на то, чтобы защититься от этого евразийского ядра развития цивилизации. Великая Китайская стена где построена? Именно здесь. Причем она строилась несколько раз. Первая была построена в III веке до нашей эры, а та, которую мы сегодня видим, это XV век нашей эры. То есть, ее постоянно перестраивали, восстанавливали, соединяли куски, потому что вот оттуда могли прийти.
Интересно, что у китайцев точно так же, как и у многих азиатских народов, сформировалось представление о Евразии как об угрозе. И это сидит очень глубоко в генах, потому что евразийское ядро всегда угрожало Китаю и оно было очень большим. Россия потом к нему присоединяется, а так это были и Центральная Азия, и многие переселенцы. И в этом смысле, когда мы сегодня, например, предлагаем Китаю большое евразийское партнерство, мы не слышим того, что китаец слышит. Если мы все это переводим на китайский язык и смотрим, как китаец это воспринимает, для него это генетическая травма. Оттуда приходили всякие угрозы. Это очень интересный момент: мы не понимаем, как звучат на местном языке многие политические лозунги, которые мы предлагаем Китаю, Японии, Индии. А на местном языке это может звучать очень, в общем, нехорошо. Как раз такая история с лозунгом «Разворот на Восток», который мы сейчас активно проповедуем. Дело в том, что, если перевести эту фразу на китайский язык или, например, послушать, как он звучит для жителей Индии — это чисто колониальный лозунг. Да, конечно, люди понимают, что мы не собираемся никого колонизировать. Но во-первых, просто обидно: к вам развернулись лицом, к великому Китаю развернулись лицом, а раньше как мы стояли, да? Просто люди, которые придумали эти лозунги, они не были специалистами по Китаю. Они не слышали, как будет слышать это все китайское ухо и китайское сознание. Вот почему столь важно отойти от идей ориентализма и подойти к идеям внутреннего понимания — то есть, залезть в голову китайцам, индийцам, японцам и многим другим. В этом, собственно говоря, и проблема предела диалога.
Есть еще один момент, который надо хорошо понимать — это вопрос о том, где вообще находится Азия. Вот карта, которую когда-то составил первый иезуитский миссионер в Китае Маттео Риччи в XV веке. Маттео Риччи — прекрасно образованный миссионер. Он приехал сначала в Макао на самый Юг Китая и через несколько лет дошел до императорского двора. Чтобы поразить китайцев, он начал показывать достижения европейской цивилизации. Кстати говоря, до сих пор в науке используется метод Риччи: «Поразите их своими достижениями». Риччи поразил китайцев сложными часовыми механизмами, астрономическими сферами и картами. Картами довольно точными. И вот эта карта как раз Риччи, он составил гигантские карты в рост человека. До этого китайцы не составляли карт, как мы понимаем их сегодня. И для того, чтобы обозначить огромный кусок земли, который был на этой карте, Маттео Риччи взял и перевел слово Азия. До этого в Китае, в Японии и вообще во всех странах слова «Азия» не было. Люди не знали, что они живут в Азии. И как перевести слово «Азия»? Это же иероглифы. Для нас оно рождается, когда было противостояние греков и персов. Помните эту древнюю историю? Персы –- это были азиаты тогда. То есть, Азия –- это все, что к Востоку. Но китайцы не понимают про греков и персов. И тогда Риччи делает простую вещь. Он просто транслитерирует — то есть, подбирает иероглифы близкие по значению к слову «Азия» и пишет на карте слово «Ясия». А потом это сократилось, поскольку в Китае не любят сложных слов, — до слова «Я». То есть, китайцы вдруг поняли, что они живут на том же материке, что и Индия, и Япония, и Корея, и многое другое. Но одно дело — на карте нарисовать, а другое дело — чтобы это внедрилось в сознание. Прошло почти 300 лет, прежде чем все это вошло в сознание китайцев. Вот это как раз интересный момент для нас: не было никогда в Азии никакого азиатского единства. Азия не понимала, что они живут в Азии. И когда нам кажется, что Азия против, Азия за и так далее, — нет внутри, в головах этих людей единой Азии. Это наше с вами изобретение.
Для Китая есть китайская сфера влияния. Вот она существует. Откуда она берется? Она берется оттого, что когда Китай распространялся, он прежде всего экспортировал три вещи. Первое — китайские иероглифы. Дело в том, что китайский иероглиф — очень удобная вещь: китайская торговля развивалась, надо было вести учет и контроль, а многие народы были бесписьменные, и китайцы их обучали иероглифам. Причем не только народы по северным регионам, но, например, китайские иероглифы пришли в Японию. В Японии не было никакой письменности, кроме иероглифической. В Корею, во Вьетнам, во многие другие страны — иероглифы оказались очень удобными. А для того, чтобы выучить иероглифы, нужно иметь китайских учителей. Китайцы экспортировали и своих учителей, которые обучали еще и конфуцианству, — для того, чтобы вести себя нормально. Эта сфера конфуцианская-иероглифическая и была китайской сферой влияния или, как мы сегодня называем, синическая сфера. Но значит ли это, что японцы и корейцы считают себя китайцами? Нет, конечно, не считают. Хотя китайцы считают, что они когда-то были подданными. Это еще один важный момент: азиаты не любят, когда их обобщают под словом «азиаты». Это вообще звучит очень грубо, поэтому китайцы всегда вежливо спрашивают: «Вы русские, вы европейцы или вы кто?» Мы тут же задумываемся, уходим в долгие размышления над тем, кто мы такие, потому что для китайцев это тоже очень серьезный вопрос.
Есть еще одна странная китайская карта XVIII века. В общем, практически новая. По китайским масштабам XVIII век был совсем недавно. Разобрать ее без объяснений сложно, но я сейчас покажу и станет все понятно. Вот это и есть Китай — в самом центре. Здесь проходит Великая Китайская стена. Маленькие разные «плевочки» на карте — это все остальные страны. Причем они разбросаны в равном порядке, без их реальной локализации. То есть, Китай меньше всего интересовала точность локации. Главное, что Китай находится в центре. В центре находится Великая Китайская равнина. Все остальное — все остальные страны. Вот два разных подхода, в сравнении которых получается, что карта Риччи — чисто европейский взгляд. И хотя Риччи делает так, что Китай на его картах находится ближе к центру, но он рисует и другие страны довольно точно. А сам Китай рисует так, что есть Китай хорошо изображенный, а все остальное — уже мелочевка. Вот это и есть разный подход к представлению о своем центре. И здесь мы сталкиваемся с еще одной частью нашего сознания, которая отражается на картах. Дело в том, что европейское сознание, к которому мы, конечно, принадлежим, предусматривает, что все нации, все народы, все культуры равны и одинаково ценны для истории. Это нам принесла эпоха Просвещения с Вольтером, Дидро, Руссо, русскими философами. То есть, нет большой разницы между тем, к какой культуре принадлежит человек и как она выглядит. Это все является компонентом большой мировой культуры. Но в Китае не было эпохи Просвещения. Никто Китаю не объяснял, что все культуры равны. Хотя, конечно, сегодня в китайских учебниках описывается и мировая культура, и мировая художественная культура. Тем не менее, психологически Китай, кстати говоря, и Япония, сосредоточен на себе как в центре. Как ни странно, несмотря на обвинение Китая в глобальном захвате, в желании захватить весь мир, Китай не хочет этого. Китай хочет стабилизироваться, и он сосредоточен на себе. Вот это еще одна особенность китайского сознания, которая очень важна для дальнейшего понимания.
Вот как Китай рос: он начинается с очень маленькой территории где-то в самом центре и потом растет вдоль континента, присоединяет к себе в XVII-XVIII веках целый ряд территорий, которые Китай на самом деле не успел китаизировать. Это известный всем Тибет, Синьцзян и ряд территорий на Юге Китая. В конце концов к середине XIX века Китай становится гигантской империей. И туда, во все эти территории, которые присоединены не военным образом, а экономическим, приходят китайцы, обучают иероглифам, обучают языку. В целом, если бы не захваты европейцев XIX века, Китай бы продолжал расти. И я думаю, что сегодня, например, на карте не было бы Вьетнама, Лаоса, Бирмы, Мьянмы — это все был бы один большой Китай и все эти территории присоединились бы к Китаю и китаизировались. Не с точки зрения того, что все стали бы китайцами. Нет, этнически это были бы разные группы. Но это была бы одна культура и одно государственное образование. Из-за того, что взлет Китая был прерван европейцами, многие территории не успели китаизироваться. Вот откуда многие проблемы в Тибете сегодня, в Синьцзяне — это проблема недокитаизации. Еще раз говорю, китаизация — это не то, что тибетцы станут китайцами, а это ощущение единой культуры.
Вот вам один из парадоксов. Рассмотрим карту китайских языков. На самом деле то, что мы часто подразумеваем под китайским языком — это северный китайский диалект. При этом помимо северного есть масса других китайских языков. Например, вы можете приехать из Пекина в Шанхай и, если вы не говорите на шанхайском, вы не поймете, когда с вами шанхаец начнет говорить на родном языке. Несмотря на то, что лететь там всего 40 минут. Шанхаец, конечно, будет с вами говорить на северном диалекте, понимая, что вы иначе не поймете. Потом вы, например, из Шанхая перелетаете на Юг Китая — там с вами говорят на кантонском диалекте, и вы опять ничего не понимаете. Затем вы перелетаете, например, в центр Китая, и там тоже говорят на своем языке. Мы спрашиваем: как так может быть? Вот русский язык — понятно, у нас есть много диалектов, кто-то «окает», кто-то «акает», но язык один и тот же. Нам не надо изучать новый русский язык, если мы из Москвы едем, например, во Владивосток. А в Китае более короткие расстояния, но люди говорят на разных языках. При этом пишут они одними и теми же иероглифами. Иероглифы сплачивают Китай. Радио и телевидение говорит на северном китайском диалекте, но люди в семьях говорят на своих языках. Причем каждый язык называется китайским. Это вообще полное безумие. Лингвисты, филологи сразу начинают грустить. Вы спрашиваете у шанхайца, он говорит на каком-то непонятном языке, но он говорит на китайском. В Гонконге житель тоже говорит на китайском. Языки, конечно, когда-то, может быть, тысячелетия назад имели общий корень, но они звучат абсолютно по-разному. Что это такое? Это отголоски того разнообразия, которое было на территории Китая. И еще одно подтверждение того, что Китай совсем не единый. И в этом смысле Китай теоретически должен был развалиться на маленькие этнические территории. Как, например, это случилось в Европе. Там ситуация даже более сложная. Есть государства, которые говорят на одном языке, но при этом являются разными государствами. Например, бельгийцы и французы. Или, например, очень близкие языки, голландский и немецкий. Но Европа нарезана на мелкие образования. Китай — это единая страна. И вот в течение тысячелетии главная забота Китая, что раньше, что сегодня — это борьба с потенциальным развалом. Потому что Китай может расколоться в любой момент, прежде всего по реке Янцзы, которая делит Китай на Юг и Север.
И не случайно даже путешественники, которые приезжали в Китай, считали, что в Китае два государства. Обратите внимание, в европейских языках есть два названия Китая. Есть слово «Китай» у нас — оно пошло от названия племени кидани, которые жили по северным рубежам страны и путешествовали в Россию. Кидани — не китайцы, они влились в Китай, это тоже тюркские народы. Но мы считали, что это китайцы. Отсюда пошло слово «Китай». При этом французы и британцы, приплывая к Китаю с Юга, встречались совсем с другими жителями, которые в основном торговали шелком и чаем. И в этом смысле европейское слово China идет, скорее всего, от китайского слова «шелк» или, возможно, по другой версии — от китайского слова «чай». Кстати говоря, слово «Китай» есть не только в русском языке. Есть, например, такая известная, может быть, вы слышали сингапурская авиакомпания Cathay Pacific. Вот Cathay — это и есть Китай. То есть, все понимали, что в Китае очень много разных «Китаев», но все правительства Китая делали все возможное, чтобы это дело не раскололось. И главная боль, в том числе и нынешнего китайского руководства, — не нарушить единство Китая.
А почему вообще он стал единым? Все объединяется под властью китайского императора. Китайский император — это по-китайски «Тяньцзы», сын неба. Можно сказать: ну хорошо, а какая разница? Ну у нас в России — «божий помазанник» назывался. На самом деле не совсем так. Китай практически на протяжении трех тысячелетий управлялся не только китайцами. В Китай все время приходили и садились на трон люди, которые формально китайцами не были. Например, Маньчжуры, последняя династия китайская была маньчжурская, 1644-1911 годы. Вот скажите, для китайцев это было важно, кто сидит на троне, вот он — сын неба или нет? Почему вообще он называет себя императором? А потому что китайцы выработали очень красивую теорию, что небо дает специальный мандат на правление. И в данном случае неважно, кому дает: китайцу, монголу, маньчжуру и так далее. Если этот человек управляет хорошо для китайцев, пускай сидит. Китайцы не сопротивлялись захватчиком. В конце концов, если он умеет управлять лучше, чем все остальные, ну и пускай сидит. Это удивительно гибкая психология. И поэтому Китай формально проигрывал все воины. Китай проиграл монголам, Китай проиграл маньчжурам, до этого проиграл гунам. Но при этом Китай не развалился, а где сейчас гуны? Кто вообще хотя бы одного живого гуна видел сейчас? Монголы, которые владели действительно половиной мира, сегодня это 6,5 миллионов человек. Маньчжуры растворились внутри Китая. А Китай жив. Вот в этом смысле Китай считал, что пока в Китае все нормально, человек может править. Неважно, кем он является. Если в Китае начинаются какие-то явления негативные: разливы рек, войны, саранча, голод, тиф и так далее, — значит, небо показывает, что данный правитель должен быть убран. И надо сменить мандаты, то есть, выдать мандат на правление новому правителю. Вот это по-китайски называется «гэмин» — смена мандатов. То есть, смена — это и есть революция.
Гениальность Китая заключается в том, что он никогда не сопротивлялся пришлым народом. Наоборот, Китай был открыт психологически. Если этот народ признает китайскую культуру, если его обслуживают конфуцианцы, а конфуцианцы всегда обслуживали на низовом уровне, то, в общем, что же здесь плохого? Главное, чтобы правитель не допускал никаких изменений, отклонений. И вот почему сейчас, возвращаясь к нынешней ситуации (хотя, конечно, сегодня Китай не империя) почему так серьезно обеспокоено китайское руководство замедлением темпов экономики? В Китае действительно тормозится экономика и покупательная способность населения, падают зарплаты. Это не кризис, ни в коем случае. Но Китай 40 лет подряд богател. Люди привыкли богатеть. Каждый по-своему и в своих масштабах. Но сейчас все затормозилось. В Китае пропало то, что называется, драйвом, который всегда был: покупать, продавать, быстро бегать, развивать торговлю. Китайцы стали грустными. Я вижу это постоянно на переговорах или когда езжу в Китай. Магазины пустые, кто-то ушел в онлайн, кто-то просто считает, что надо накапливать деньги. Не знак ли это, что надо менять мандат на правление? Вот что беспокоит китайское руководство. Нет, никакого кризиса нет. Люди не голодают, они не будут голодать. Но какие-то мистические странные признаки появились. Как говорил Конфуций: «Недавно встретил я единорога на Юге». Вот это плохой признак, кто-то там встретил единорога. Китайцы именно так воспринимают действительность — через знаки и символы. Обычный народ, они же не экономисты, они не понимают, что ВВП вверх, ВВП вниз, они смотрят именно на эту проблематику знаков.
Мы должны понимать, что Китай прошел очень долгий путь трансформации представления о самих себе. Одна из важных позиций, которая сильно отличает Китай от Европы — это отношение к религии. На картинке изображены три известных китайских философа: Конфуций, Будда и Лао-Цзы — основатели буддизма и даосизма, которые говорят между собой. Нам кажется, в Китае очень важна религия, что все китайцы буддисты или конфуцианцы. На самом деле, нет. С XIII века в Китае религия не играла никакой серьезной роли по одной простой причине: китайский император находился выше любого религиозного лидера. И в Китае не было никакого подобия, например, патриарху всея Руси или Папе Римскому, потому что император был настолько выше, настолько теснее связан с небом, что ни один религиозный лидер не мог и не может с ним соперничать. Китайская религиозность на протяжении тысячелетий — это бытовая религиозность. Вы ее прекрасно знаете, китайцы любят отмечать китайский Новый год, садиться перед домашним алтарем, провожать перед Новым годом духов на небо, чтобы они отчитались, что семья жила хорошо, потом принять их обратно. Вот это бытовая религиозность. Или, в праздник поминовения усопших — в октябре прийти на могилу, убраться, помолиться духам. Вот и вся религиозность. Китайцы никогда не упирались в одну религию. Китаец может зайти в буддийский храм, в тот же день в даосский храм, в какие-то местные «кумирни». И для него это не проблема. Я много раз видел сам, как на алтарях в Китае стоит изображение и Конфуция, и Будды, и распятия Христа, и какие-то мусульманские символы, потому что китайский человек — существо очень прагматичное. Кто-нибудь да защитит точно. Лучше много духов, чем мало. И в этом смысле в Китае религия никогда не имела консолидирующую роль. То есть, она не консолидировала, например, как православие или как ислам многие страны консолидирует, и одновременно не была никогда враждебной, потому что таких вещей, как крестовые походы или борьба старообрядцев с новообращенцами, такого в Китае никогда не было. Хочешь создать свою религиозную школу — создавай. Придут к тебе ученики, ну и прекрасно. Спорить не о чем. Это важный подход к религиозной традиции. Но здесь можно спросить: а что тогда регулирует жизнь китайцев? Вот есть религиозные принципы, законы Моисея, христианские правила, законы шариата — они прописаны, их можно прочитать. Откуда берется норматив у китайцев? Исключительно из общества, из конфуцианства. В этом смысле тебя постоянно оценивает не внутренняя традиция («я греховен, я нарушил законы божьи»), а внешняя — люди, которые тебя окружают. Поэтому китаец всегда должен находиться в обществе, чтобы понимать: он потерял лицо или нет. Вот в этом смысле религиозность в Китае не являлась никаким важным звеном и крупных религиозных деятелей, которые объединяли всю страну, никогда не было.
XIX век меняет Азию полностью, потому что эта теплая, хорошая конфуцианская иероглифическая система начинает рушиться. В XIX веке в Японию приходят американцы, британцы, рушится сегунат, и японцы делают очень важный выбор. Это, так называемая, реформа Мейдзи 1868 года. Японцы проиграли первыми, но они сделали тогда, как потом оказалось, правильный выбор. Они решили пойти по пути европеизации — принять европейскую технику, европейские стандарты. Император, хоть и оставался формально, как и сегодня, в реальности управлял премьер-министр. То есть, Европа вестернизировалась и сразу получила огромную подпитку. И на Японию стали все смотреть как на будущее Азии: вот как надо поступать, именно так и надо делать — идти по пути развития европейских институтов. В Китае другая была проблема. Китай в XIX веке захватывают европейцы, идут опиумные войны. Китай, который правил огромной территории в течение почти пяти тысячелетий, проигрывает британцам моментально. Но поскольку одновременно в Китай вторгаются несколько десятков стран, в том числе Великобритания, США и Россия, Китай не превращается в колонию, потому что никто в одиночку не мог им управлять, — Китай делится на сферы влияния. Тогда же России, например, достается в 1860 году то, что мы сегодня называем российским Дальним Востоком. Именно тогда создается город Владивосток, Хабаровск, Благовещенск, Уссурийск — это результаты проигрыша Китая. Почему Китай проиграл? Потому что он технологически не развивался. Китай это прекрасно помнит. Вот сегодня мы сказали про морское и технологическое развитие — для Китая это вопросы номер один. Ведь все это приводит к краху Китайской империи в 1911 году.
Казалось бы, события очень давние, но до сих пор Китай пытается найти оптимальную форму управления. Пять тысяч лет империи и какие-то там сто с копейками лет управления республики. Разные люди подходили к этому по-разному, и не все было удачно. И вот то, что сегодня происходит в Китае, — продолжение этого развития. Сунь Ятсен в 1911 году предлагает развивать Китай как национальное государство. И вдруг оказывается, что до этого момента, в Китае не было понятия нации. Были этносы, а китайской нации не было. Как же так? А потому что нация — это западное слово. Нации рождены были в Европе, так же, как и понятие гражданства. Но если нет границ, я напомню, что в Китае еще тогда границы были мягкими, нет понятия и гражданина Китая, нет нации. Сунь Ятсен говорит (он воспитывался в Лондоне и в США): надо развивать национальные принципы, нужен национализм, нужен здоровый национализм и нужна национальная республика. Первым президентом национальной республики становится могучий военачальник Юань Шикай в Пекине. И вдруг у всех возникает вопрос: как управлять без сына неба? Кому небо дало мандат? Юань Шикай сломался под этими размышлениями и объявил себя императором. Но поскольку тут же, как часто бывает, в Китае императорами объявили себя еще несколько десятков людей, кому небо даст мандат, — так начинается гражданская война. И она продолжается до 1949 года, пока во главе не становится Мао Цзэдун, который пытается совместить две вещи. Первая — это то, что связано с интернационализмом, а вторая — с национальной спецификой. И он продолжает эту революцию, продолжает искать новые формы развития Китая без сына неба. Но чем все заканчивается? Культом Мао Цзедуна, который воспринимался как император. Перед его смертью в 1976 году студенты выходят на демонстрацию и кричат: «Нам не надо нового императора». Но, правда, Мао уже там был болен и уходил.
Затем Дэн Сяопин берет власть в свои руки. Он открывает Китай, пытается, и очень успешно, привлекать инвестиции. Самое главное, что делает Дэн Сяопин, — он не уничтожает компартию. Почему? Это и есть тот слой конфуцианских чиновников, конечно, без конфуцианства, которые управляют Китаем. И все выдыхают: значит, не будет революции, смены мандатов не будет, компартия остается. И вот эта идея — развиваться маленькими шагами, никого не напрягать, привлекать новые инвестиции, технологии — жила в течение почти 40 лет, пока не приходит Си Цзиньпин, который вдруг понимает, что эта модель маленьких шагов израсходовала себя, потому что надо развиваться дальше. А как развиваться дальше? Си Цзиньпин получает страну, с одной стороны, очень богатую, а с другой, страну, где реформы до сих пор продолжаются. И вот нельзя понять нынешнее развитие Китая, эти скачки, без того, чтобы понять, откуда все это идет. Опять континентальный вызов, странная Россия, которая давит на Китай и требует, чтобы с ней торговали, такие же разрозненные национальные группы, которые живут многие по своим законам, нестабильность разных секторов экономики при общем богатстве Китая — это все очень большой вызов. Когда Си Цзиньпин постоянно борется с коррупцией, он борется не со взятками — это в основном в Китае побеждено. Он борется за лояльность чиновников, чтобы Китай не развалился.
Еще одна очень важная позиция, которую надо понимать: да, конечно, сегодня Китай вряд ли развалится, но Китай оказался в непривычной для себя ситуации. Вспомните, еще 5-10 лет назад Китаем все восхищались, его любили, говорили: «Китай потрясающе развивается». Сегодня, особенно со стороны США, говорят: «Китай — это угроза миру. Китай развивает слишком много технологий. Компании типа Huawei, Lenovo и так далее шпионят за своими пользователями». То есть, отношение к Китаю изменилось. И впервые за многие десятилетия Китай оказался как бы не в комфортной для себя ситуации. Кто является единственным надежным партнером Китая? Как ни странно — Россия. Вот в чем парадокс, говорят, что Россия зависит от Китая — да, во многом зависимость есть, но Россия — единственная страна, которая практически на 100% поддерживает Китай. Другие страны, с которыми Китай связан: Индия — огромные противоречия, Япония — огромные противоречия, не говоря уже про США… Россия — единственная страна, которая в данном случае поддерживает Китай на 100%. И вот поэтому, завершая свой экскурс, я хотел бы просто подвести итог вот в чем. Чтобы понять вообще, откуда и как нам понимать Азию — Китай, Японию, Индию — нам надо, конечно, избавиться от очень многих иллюзий, в том числе внимательно слушать то, что они о себе думают и то, что они о себе рассказывают. Это сложный процесс, потому что, как я уже показал, много стереотипов идет из кино, из политики, и сегодня любой блогер нам рассказывает за пять минут обо всем. Но, не понимая исторической судьбы, мы не понимаем, как работает мозг в Китае у руководителей или у обычных людей. Поэтому первое — надо смотреть изнутри. Второй очень важный момент — нам с Китаем жить. Не только с Китаем, но и с Японией и Кореей. Никуда мы от этого не уйдем в ближайшие десятилетия и даже столетия. Нам надо вырабатывать новые подходы, потому что, нравится нам или не нравится, мы переключились на Восток. И самые большие проблемы не в том, что кто-то нас там не любит. Самые большие проблемы в том, что мы не можем часто подобрать правильный язык с ними. Правда, как я уже сказал, и в Китае, и в Японии тоже не всегда понимают все сложности и загадки русской души. Поэтому здесь мы друг друга стоим. Но сейчас важно нам понимать историческое развитие, психологию и менталитет.
Как я уже сказал, Азия очень маленькая и замкнута на самой себе. Япония — на себе, Китай — на себе, Индонезия — на себе. И вот здесь надо с осторожностью, даже, я бы сказал, с нежностью подходить к этим странам, понимая, какие психологические травмы у них были. И понимать, что сейчас мы находимся в новом витке развития, и потребуется очень много времени, чтобы «переустановить» отношения. Я много слышу, как строятся новые планы развития взаимодействия с Китаем, новые логистические центры, дороги между странами, но на самом деле сегодня Китай не является крупным инвестором в Россию. Китай — очень маленький инвестор. Торговля между Россией и Китаем за первое полугодие 2025 упала на 10%. Мы не видим какого-то рывка. Надо понимать, что мы выработали первый потенциал, и сейчас надо возвращаться к началу и разбираться, как нам работать с Азией. Иначе мы останемся навсегда в гордом, пускай и величественном, одиночестве.
