Рубрики
Контекст Рупор

«Неинтересная жизнь — это ад»

С 28 ноября по 6 декабря на острове Свияжск пройдут школы Международного фестиваля дебютного документального кино «Рудник». В этом году из-за пандемии фестиваль отказался от конкурсной программы, поэтому центральной частью «Рудника» станут две мастерские — Школа документального кино и Школа документальной анимации. Осталось всего несколько дней, чтобы подать заявку и присоединиться к приключению! А пока собрали размышления о Школах от участников событий.

Марина Разбежкина. Документальный режиссер, арт-директор фестиваля «Рудник».

Когда мы задумывали «Рудник», мы сразу думали о Школах. Потому не менее важным, чем показывать кино, мне казалось научить еще его смотреть и снимать. А еще — смотреть на саму жизнь. Мы решили проверить — а можно ли научить этому за 7 дней? И вдруг выяснилось, что можно. И не только можно, но и крайне эффективно.

Это такой мозговой штурм, во время которого ты вдруг понимаешь, что ты возникаешь сам по себе в каком-то новом качестве: на остров ты приехал один, а уезжаешь совсем другим. Потому что увидел и прочувствовал то, чего никогда не видел и не чувствовал раньше. Мне кажется, это очень важно, чтобы понять в чем же суть того, что называется искусством — хотя про искусство, конечно, говорить как-то неловко. Ты становишься настолько другим и настолько по-другому все видишь, что вдруг обретаешь способность говорить о каком-то другом мире вокруг себя. И по-моему, это очень крутое ощущение, с которым мы научились работать. К нам приезжают ребята, которые и думать не думали о режиссуре. Ну, может быть, нравилось им смотреть кино. А оказалось, что они сами могут это кино произвести.

Задачи научить быть режиссером не может стоять в принципе — это невозможно. В этой науке нет никакого конца. А вот научить смотреть по-другому — возможно. И научить из этого нового зрения вдруг что-то сделать. Назовем это современным рукоделием.

Среди студенческих работ были вполне фестивальные, хотя ребята вообще первый раз в жизни снимали кино. Особенно в документальной анимации — я счастлива, что преподаватели согласились работать в таком экстриме. И вдруг все получилось.

Я не очень стремлюсь к тому, чтобы кто-то достиг высоких успехов. Мне вообще не нравится этот уровень целеполагания. Мне кажется, мы должны от него отдохнуть, а человеку должно стать интересно жить. Вот это «интересно жить» гораздо важнее, чем сделать крутое кино, которое покажут в Каннах. Потому что неинтересная жизнь — это ад. Даже если тебя покажут в результате этой жизни на «Оскаре». Поэтому некоторые ребята, которые считают, что им должно быть и дальше интересно, поступают в профессиональные киношколы.

Ольга Привольнова. Режиссер, сценарист, оператор, продюсер и преподаватель Школы документального кино фестиваля «Рудник».

Приступая к очередной докмастерской, я обычно успокаиваю себя, что было бы круто по крайней мере «заразить» документальным кино — а дальше у каждого свой путь. Но на «Руднике» Разбежкина не дает так легко оправдаться! Она всегда ждет от нас готовых фильмов, потому что в Свияжске нет традиционного закрывающего показа — все закрывается именно показами Школ. Я работаю на разных фестивалях, но за короткие интенсивы мы редко успеваем подготовить к финалу полноценный и именно открытый показ. Непременно домонтировать, чтоб посмотреть внутри школы, — это да, чтоб все сказать друг другу, подытожить… Но на «Руднике» удивительным образом успевается все. Либо Марина Александровна так грозно ставит задачу, либо атмосфера острова так работает.

Поэтому программа-максимум, конечно, чтобы каждый участник снял фильм. Очень лихо сделать за 9 дней прямо кино — пусть шероховатое, пусть «этюдное». Но ты сам нашел героя, сам снял, сам смонтировал и даже почувствовал зрителя — это очень важная штука. Особенно для тех, кто не уверен в себе. Бывает и так, что некоторые ребята, например, доходят до чернового монтажа, а потом уже «плывут» сами — но найти тот нерв, который есть во время интенсива, в повседневной жизни, очень сложно: скорее всего, такие фильмы не доделывают. Правда, надо сказать, что наше взаимодействие со студентами не заканчивается последним днем фестиваля. Все чаты «Рудников» до сих пор активны.

Абсолютное большинство участников никогда не снимали док до фестиваля. Приезжают журналисты, фотографы, экономисты. Была даже организатор свадеб — она не прошла по анкетам, но все равно приехала аж из Хакасии брать нас напором. Так что в анкетах нас мало интересует, умеет человек снимать или нет. Скорее, мы смотрим на личность, на любопытство. Одно из заданий, например, как на вступительных в Школу Разбежкиной: описать важный день из жизни. Без эмоций и аналитики, а фактами: во что был одет, в какой руке держал сигарету, что говорил. И на таких заданиях ты понимаешь — наверное, вот ему будет интересно работать с камерой. И есть несколько классных примеров того, как люди, не имевшие опыта в режиссуре, заражались этим на «Руднике» и шли дальше. Например — Саша Матвеева. Ее работа «Четвертый вопрос», снятая за три дня на фестивале, участвовала в национальном конкурсе «Послания к человеку».

Дина Годер. Программный директор Большого фестиваля мультфильмов, преподаватель Школы документальной анимации.

Идея сделать на «Руднике» Школу документальной анимации принадлежит Разбежкиной: к тому времени я периодически приходила рассказывать про анимацию к ней в Школу. А началось все с того, что мы сделали с «Театром.Doc» импровизированную школу документальной анимации. Тогда оказалось, что есть люди, которые про это ничего не знают, но очень хотят — узнать и делать. И образовался преподавательский состав, который позже стал составом Школы на «Руднике»: я, замечательный сценарист Сандрик Родионов и аниматор Женя Жиркова.

Поскольку я сама не аниматор, у меня нет предубеждения насчет того, кто может анимацию создавать: я понимаю, что специальное образование здесь совсем не требуется. Главное — желание. Не умеешь рисовать — ну не умей. Тогда твоими героями станут предметы или коллажи, сделанные из журнальных вырезок.

На первом наборе Школы в «Руднике» предполагалось, что студенты будут делать кино про Свияжск, хотя я слабо себе это представляла. Тогда был очень разнородный набор — по возрасту, бэкграунду и пожеланиям. С одной стороны, была потрясающий документальный режиссер Надя Захарова, с другой — две школьницы. Только сильно позже мы для себя поняли, что не нужно ставить задачу за «Рудник» сделать окончательное кино. Хотя я по-преподавательски уверена, что любая работа должна иметь итог.

На второй год у нас был уже большой конкурс. Тогда стало понятно, что большинство поступающих — это либо аниматоры, которые хотят узнать про документальность, либо документалисты, которым интересна анимация. Дело в том, что русская анимация очень инфантильна — у нас в основном делают зайчиков и ежиков. А до тех пор, пока анимация не поймет, что она современное искусство и должна говорить про проблемы, она не повзрослеет. Поэтому основная задача Школы для меня — просветительская. И я показываю много, очень много работ на социальные темы.

Мы очень просим студентов работать именно с какими-то остро стоящими, проблемными для них темами, потому что только так можно поймать правильный нерв. В итоге кто-то работал с темой семьи, потому что видел в этом способ заполнить какие-то лакуны, кто-то с темами социальными. Один из самых ярких фильмов, который можно вспомнить — работа «Хорошая, плохая, злая», которую в 2018-м на «Руднике» про свое биполярное расстройство сделала Соня Горя. Это кино мы неоднократно показывали на Большом фестивале мультфильмов, и каждый раз находились люди, в которых эта тема отзывалась, которые подходили и благодарили.

Подать заявку:

В Школу документального кино

В Школу документальной анимации

Рубрики
Книги Рупор

«У меня никогда не было желания стать национальным композитором»

София Губайдулина — вероятно, самый известный композитору Татарстана второй половины XX века. В честь этой даты мы публикуем отрывок из ее беседы с музыкальным критиком Алексеем Муниповым из книги «Фермата: разговоры с композиторами», выпущенной «Новым издательством».

— Для Татарстана, как я понимаю, вы теперь важный национальный композитор? Там теперь есть центр современной музыки вашего имени, фестиваль и так далее.

— Меня все-таки никак нельзя назвать национальным композитором. Я ориентирована на универсальное сознание. Я всегда хотела охватить весь мир — и классическую музыку, и старинную, и романтическую, и фольклор Запада, и фольклор Востока. И уж конечно, никогда не хотела останавливаться только на татарской мелодике. Или русской. Нет, у меня никогда не было желания стать национальным композитором. А то, что в Татарстане ко мне сейчас хорошо относятся, — целиком их заслуга. У них сейчас, насколько я могу судить, сформировалась очень симпатичная доктрина толерантности — по крайней мере, в Казани, но, кажется, и не только. Выстроили много мечетей, одна другой краше. Но рядом с каждой обязательно христианский храм. Было время, когда христиане и мусульмане враждовали, но сейчас ничего такого не ощущается — я, по крайней мере, межнациональной вражды не почувствовала.

— Вы ведь внучка муллы, это как-то повлияло на вашу жизнь?

— Нет-нет, у нас в семье это никогда не обсуждалось. Мой дед действительно был муллой, но очень прогрессивным — он был суннитом, а не шиитом, и даже среди суннитов считался прогрессивным. Он был связан с Витте и главным образом занимался образованием, в том числе образованием женщин, что, конечно, консервативные мусульмане не поощряли. Но он умер за десять лет до моего рождения, поэтому никакого влияния на меня не оказал. А родители мои были людьми абсолютно светскими. Папа был инженером. Никто в семье не был религиозным, кроме меня. А я была, причем с раннего детства. Но я выбрала православие, христианство.

— И как родители к этому отнеслись?

— Жутко испугались. Ну представьте, ребенку пять или шесть лет, и вдруг он оказывается глубоко религиозным, непонятно почему. Я и сама до сих пор не понимаю. Ну и конечно, они боялись неприятностей — времена были советские, можно было потерять работу и так далее. В общем, они это так и не приняли и всегда, всегда меня осуждали. В семье мне приходилось защищать себя. Как, впрочем, и в обществе.

— Что вообще означает для современного композитора религия? Должен ли он быть религиозным?

— Я не очень-то люблю слово «должен».

— Ну хорошо, нужна ли ему религия?

— Я не знаю. Я думаю, никто ничего не должен. Ну а уж люди, которые занимаются искусством, в принципе никому ничего не должны. Они принадлежат высшему миру. И в любом случае это люди религиозные — неважно, осознают они это или нет. Что такое вообще религия? Для меня это понятие буквальное, re-ligio — лига, проведенная между горизонталью нашей жизни и вертикалью божественного присутствия. Любой человек, который сочиняет, скажем, стихотворение, выходит в это пространство вертикали. И способен почувствовать хотя бы самую малость, крошечку того, что существует в этом измерении. Протянуть пусть тончайшую, но ниточку. Каждое стихотворение, каждая песня, любая картина…

София Губайдулина. Фото: Игорь Мухин для «Инде»

— Любая или любая талантливая?

— (Пауза.) Это уже другой вопрос. Больше таланта, меньше таланта… Сам факт творчества — это все равно устремление за пределы обыденности. Человек может этого не осознавать, творчество может быть… всякое, но сама форма вещи оказывается лестницей, вертикалью.

— Когда вам в 2000 году заказывали «Страсти по Иоанну», в проекте также участвовали китаец Тань Дунь и аргентинец Освальдо Голихов, который признался, что Новый Завет впервые открыл, когда получил заказ. Представить ситуацию, в которой богатый патрон заказывает фактически мессу людям, не имеющим никакого отношения к христианской традиции, раньше было невозможно.

— Да, но ведь и мир вокруг нас другой. И слушает нас совсем не та публика, что была в XVII веке.

— А вам важно, какая публика вас слушает?

— Для меня важно оставаться свободной. Для художника ориентироваться на публику — это всегда проигрыш. Социум ведь многослоен, и у разных слоев не просто разные вкусы, но еще и разные требования. Есть люди, которым вообще ничего не нужно, есть те, кому нужно только развлекаться, те, кому нужно успокоение, отдых. Нет, ориентироваться на социум сложно и совершенно бесполезно. Надо слушать себя, слушать мир. Один из моих педагогов по фортепиано, Яков Израилевич Зак, как-то обратил внимание, что многие исполнители все время как будто смотрятся в зеркало. Ему это ужасно не нравилось. Это важно — не глядеть в зеркало. Не думать о том, как ты выглядишь. Я вот стараюсь не читать ничего, что обо мне пишут.

— И свою биографию, которая недавно вышла, тоже не читали?

— Я очень переживала, когда она писалась. Но книгу, признаюсь, так и не смогла прочесть. Ну как это я буду читать о себе… целую книжку? Ведь я, в общем, все это знаю. А у меня лежит столько непрочитанных книг! И вместо этого я буду сидеть и читать про себя?

— Я хотел вас спросить про классическую музыку. Что, по-вашему, с ней сейчас происходит?

— Меня в прошлом году на встрече со студентами Московской консерватории спрашивали, как преодолеть кризис в композиторском творчестве. Странно — а я не вижу никакого кризиса! Кризис — это ведь что? Это когда исчерпана вся звуковая материя. Но сейчас-то все наоборот — XX век открыл невероятные богатства звуковых отношений. Никогда, ни в одном веке такого не было! Да господи, вокруг столько работы, столько путей! И, между прочим, куда бы я ни приехала, я встречаю молодых людей, которые именно этим и занимаются. Одни — в области формы, другие что-то высчитывают, третьи занимаются обертонами, кто-то — спектрами. Какой кризис?

— Вероятно, они имели в виду кризис перепроизводства. Консерватория каждый год выпускает новых композиторов — но кому они нужны?

— Ах перепроизво-одства! Ну это вопрос к социологам. Ведь разве только композиторов слишком много? Слишком много пианистов, слишком много виолончелистов, скрипачей, танцоров, поэтов. Видите ли, людей стало слишком много — так много, что земля не выдерживает. А ведь их будет еще и еще больше. И наверное, нам надо жить скромнее. Но если смириться с этой ситуацией — то, может быть, можно смириться и с перепроизводством композиторов?

— Но как с этим смириться самим композиторам? Аудитория классической музыки уменьшается. Студенты консерватории заранее готовятся к тому, что их будет слушать узкий круг друзей — это в лучшем случае.

— Такая опасность действительно есть. Но дело тут не в отношении «композитор — слушатель», а в том, что общество в целом упрощается, снижается. Современный человек стремится к тому, чтобы стать плоским, остаться в плоском существовании обыденности. Что люди… Мы живем в эпоху усталой цивилизации. При этом наша цивилизация все ускоряется и ускоряется — и естественные процессы за нею просто не поспевают. Ребенку, чтобы появиться на свет, нужно девять месяцев — и все тут! Ускорить это невозможно. И цветок не может расти быстрее. То есть сейчас, конечно, все возможно, но это будет уже не тот цветок. Тенденция к ускорению противоречит культуре. Можно сказать и резче: цивилизация враждебна культуре, сейчас это особенно видно. Она уже работает не на человека, а против человека. И наша задача — этому противостоять. Как же в такой ситуации композиторов может быть слишком много?

Да, задачи, которые стоят перед современными композиторами, сложны. Им сейчас гораздо трудней, чем в предыдущие века. Тут легко впасть в уныние, даже в отчаяние. Но на самом деле композиторы невероятно востребованы. Я много езжу и могу засвидетельствовать, что в крупных городах мир определенно опускается. Становится плоским, трафаретным. Зато в каких-то неожиданных местах возникают удивительные островки. Вот, скажем, в Кухмо, это 800 километров к северу от Хельсинки, можете себе представить! Когда я туда впервые попала двадцать лет назад, это была крохотная деревушка, концерты проводились в школе. А теперь там громадный концертный зал и ежегодный фестиваль классической музыки, куда за месяц приезжают сорок тысяч человек. В этот маленький городочек!

София Губайдулина. Фото: Игорь Мухин для «Инде»

— И в вас совсем нет этого композиторского отчаяния? Как у Лигети, который в конце жизни впал в депрессию, решив, что после смерти его все забудут, — потому что он дожил до времени, когда музыка уже никому не нужна.

— Ну это-то… Всех нас забудут. Это факт. И меня забудут. Ничего в этом трагического нет. Всех забудут — и народятся новые, понимаете? Меня это не волнует. Меня волнует превращение культурного человека в гусеницу. Нет, можно жить и так. Ведь гусеница живет очень даже сущностной жизнью. И ничего. Но мне жалко. И вот сейчас можно либо попытаться с этим бороться, либо сказать: да, конечно, мы никому не нужны. Тогда и не сочиняй, и не стремись ни к чему — тоже проживешь. Так, что ли?

— Разве этот разговор про опасность прогресса не вечный? Такой же, как разговор про конфликт поколений и молодежь, которая не чувствует важных вещей?

— В каком-то смысле вечный — но конечно, не настолько, как конфликт отцов и детей. Просто этот процесс усиливается. Еще в начале XX века чуткие художники и в Англии, и в России догадывались, что цивилизация враждебна культуре. Но это были скорее предположения. А сейчас мы видим результат, и для этого не нужно быть особенно чутким — это очевидно, всякий это видит. Все ускоряется с невиданной скоростью, еще чуть-чуть — и это будет неостановимо.

— А как вы относитесь к концепции Владимира Мартынова про «конец времени композиторов»?

— А как я могу к ней относиться? Плохо, плохо отношусь. Что он делает? Он фактически становится в один ряд с теми, кто хотел бы уничтожить культуру. Придумывает им теоретическое обоснование. Что же тут хорошего?

— Но он ведь и сам композитор. Он прежде всего описывает собственную гибель.

— Да, вот такое у него противоречие — композитор, который провозглашает конец композиторов. И все ему это противоречие прощают. А я — нет. Кстати, то, что он делает как композитор, мне как раз нравится. Что-то больше, что-то меньше, но в целом я принимаю его творчество. А вот его желание оправдывать тенденцию, которая и так побеждает, — нет. Он доказывает, что так и должно быть, и это хорошо, это нормально. Он соглашатель. А мне не нравится позиция художника, который соглашается с тем, что падает в пропасть. В то время как цивилизация превращает человека в обезьяну, принижает его, опрощает…

— И все же — вы не сожалеете о том, что роль композиторов в обществе уже никогда не будет такой, как прежде? Что на оперные премьеры никогда не соберутся такие толпы, как во времена Малера, что современный композитор не попадет на обложку Time?

— Знаете, у Тойнби есть концепция трехдольного хода истории: развитие — апогей — спад. К истории музыки она тоже приложима. Ведь и Гайдн, и Моцарт жили в униженном положении. Они были слугами у богатых господ, и их слушатели тоже хотели только развлекаться — как и большинство современных слушателей, которые хотят развлекаться и не хотят вовлекаться. И композиторы героическими усилиями вынуждены были эту тенденцию преодолевать. Моцарт устраивал ассамблеи, Бетховен вообще был титанической фигурой, страстно желавшей возвысить положение музыки в обществе. Развитие переросло в апогей, а сейчас идет спад. Вот и все. Но у Тойнби есть и колоссально обнадеживающая мысль — полифония ритмов. Ни в коем случае нельзя отождествлять историю с живым организмом. Организм развивается линейно: он рождается, взрослеет и умирает. Эту логику невозможно преодолеть. Но общество развивается гораздо более сложным образом — полифонически, ритмы развития накладываются один на другой. Один слой социума хочет опроститься, а другой — нет, у них разные амплитуды. Мои наблюдения это подтверждают. Вроде бы повсюду идет спад и публика желает только веселиться, но одновременно появляются какие-то менеджеры или просто светлые умы, которые оказывают сопротивление упадку. Мне эта концепция полифонического развития куда ближе, чем гораздо более пессимистический взгляд на историю Шпенглера.

— Не виноваты ли в этом спаде и композиторы тоже? Есть такое распространенное мнение: в середине XX века композиторы увлеклись настолько сложной и трудно постигаемой музыкой, что публика просто не смогла ее переварить — и в результате отвернулась. Когда Пьера Булеза спросили, почему многие важные сочинения 1950-х и 1960-х годов никто не играет и не записывает, он честно признался, что, возможно, из-за того, что никто в то время не думал о том, как эту музыку будет слушать публика.

— (Долгая пауза.) Возможно, он прав. Возможно. (Пауза.) Трудно сказать. Сложный это вопрос, сложнейший. Ведь существовали не только эти композиции, была и более доступная музыка. Но, я думаю, отчасти он прав.

Алексей Мунипов в «Смене»

— Но вы в то время, конечно, так не думали? У вас была совсем другая ситуация — вы тридцать лет, с середины 1950-х по середину 1980-х, сочиняли в стол. Вашу музыку исполняли довольно редко.

— Хотя нельзя сказать, что уж совсем не исполняли. Но 1960–1970-е были действительно очень трудными. Казалось, что мне подрубают корень. Исполнитель выучил мою вещь, хочет сыграть — и тут запрет. Было много отчаяния. Но позже, в 1980-е, отдельные исполнители стали преодолевать этот барьер: дирижер Юрий Николаевский, Владимир Тонха, Фридрих Липс… Все-таки не совсем в стол я писала. Кое-что было сыграно, какие-то вещи все же мелькнули.

— Что вы себе говорили в самые тяжелые годы?

— Я припоминаю, что у меня тогда было, как ни странно, довольно активное настроение. Отчаяние бывало, конечно, но по большей части мною двигала энергия. Задумываться, что будет дальше, у меня просто не было времени.

— Но ведь вам нужно было на что-то жить.

— Меня спасла музыка к кинофильмам. Союз композиторов контролировал все записи и все исполнения, но кинематографисты ему не подчинялись. Получить работу в кино было непросто, но возможно — так я и выжила. Лент было не слишком много, и не всегда они были такими уж выдающимися. Но встречались и очень интересные работы. А для меня это был не только заработок, но еще и очень хорошая практика с оркестром. Суровая, вообще говоря. Нужно сделать свою работу безошибочно и за очень короткий срок. И — что немаловажно — эту музыку гарантированно исполнят, причем тоже очень быстро. Там была целая комната переписчиков для оркестра, буквально на третий день вы уже выходите к музыкантам.

— Кинематографисты, которые заказывали музыку вам, Денисову, Шнитке, делали это, потому что любили ваше творчество? Они вас таким образом поддерживали?

— Нет, я не думаю. Просто нормальные художники, которые искали то, что им подходит. Не потому, что это прогрессивно, а потому, что это ровно то, что им нужно. Они решали чисто художественные задачи. И когда появлялась возможность вырваться за границы, которые ставила идеология, в пространство свободы — они это делали.

— А сейчас вы к этим работам — вроде саундтрека к «Маугли» или к «Чучелу» — как относитесь?

— Я их не стесняюсь. Конечно, это совершенно другая область творчества, и вальс из «Чучела» я в свой концерт не вставлю. Но это была вполне удачная стилизация под вальсик для духового оркестра в саду. А иногда были и просто очень творческие затеи. Например, когда мы делали «Кошку, которая гуляла сама по себе» — вся съемочная группа этим просто горела. Я, конечно, трезво оценивала ситуацию: когда я сочиняю симфонию, я — главная персона, а там я что-то вроде актера. Но все равно было интересно.

— А какая музыка на вас влияла в те годы?

— Я хочу сказать, что никакая музыка на меня не влияла и не влияет. Когда я сочиняю, я стараюсь забыть все, что слышала. Все прослушанное остается где-то на дне подсознания. А слушала я очень много. Непременно — Бетховена, Баха, Моцарта, Гайдна, Малера, Шумана, Мессиана. Из русских — Шостаковича, Прокофьева, Чайковского, Римского-Корсакова. И одновременно на меня громадное впечатление производили всякие архивные записи. Была такая серия пластинок — яванский гамелан, традиционная музыка Японии, Китая. Якуты, тувинцы. Или музыка пигмеев, например, гениальная. Джаз, конечно. Рок — нет, а джаз — да.

Заглавное фото: Игорь Мухин для «Инде»

Рубрики
Место

Chemistry Weekend в «Смене»

«Нанотехнологии вокруг нас»

31 октября в 18:00

Что такое нано? Где мы сталкиваемся с нанотехнологичными достижениями каждый день и как они облегчают и улучшают качество жизни? Нужно ли их бояться?

Людмила Якимова — кандидат химических наук, доцент кафедры органической химии КФУ

Вход 150р.

«Влияние бытовой химии на здоровье человека и экологию окружающей среды»

Воскресенье в 18:00

Если бытовая химия вредит человеку как живому организму, то без сомнения она наносит вред окружающей среде, водоемам и планете в целом, ставит под угрозу здоровье будущих поколений. Это не громкие слова, а объяснимые прогнозированные процессы.

Лилия Шакирова — кандидат химических наук

Вход 150р.

Купить билет

Рубрики
Место

Цикл встреч с Ильей Артамоновым в «Смене»

21 октября в 19:00 пройдёт круглый стол «Неформальное культурное сообщество в Свияжске — «свияжская художественная колония»»

Во второй половине XX века Свияжск стал островом и особым социальным и художественным феноменом. «Старый» (до 2010-х гг.), островной Свияжск был своеобразным миром, соединял в неразрывное целое невероятные, предельные контрасты вечного и суетного, природного и рукотворного, гармоничного и ущербного, унылого и забавного. Этот небольшой участок земли стал местом культурного паломничества, привлекал внимание художников, фотографов, кинематографистов, реставраторов. Концентрация такого сообщества творчески одаренных людей привела к формированию «свияжской колонии» художников и деятелей культуры, объединенных природно-художественной средой и укладом жизни Свияжска, неформальным взаимодействием и сотрудничеством.

Ведущие: искусствовед Галина Тулузакова, художники Илья Артамонов, Рашит Сафиуллин, Анатолий Егоров.

Бесплатная регистрация

Рубрики
Книги Локальность Рупор

Ольга Лаврентьева ищет дракона

В июне 2017-го «Смена» совместно с издательством «Бумкнига» и художниками из России, Швеции, Швейцарии и Финляндии проводила резиденцию графических репортажей. На протяжении недели авторы репортажей жили в Казани, знакомились с историей, современной культурной средой и повесткой города, общались с местными жителями и экспертами. Перед вами — работа Ольги Лаврентьевой, посвященная Зиланту.

Ольга Лаврентьева — дизайнер-график, член Санкт-Петербургского Союза художников. Ее работы публикуются по всему миру, а романы «ШУВ» и «Сурвило» стали настоящими бестселлерами.